Впрочем, не все люди здесь были грубыми и хмурыми — очень многие умели радоваться жизни и всяким мелочам, находя причины для хорошего настроения в совсем непримечательных ничем вещах.

Без этого на этих землях можно просто сойти с ума от тоски.

Такой видевшей была молодая жена вождя, красавица Инга, мать того самого хмурого мальчишки, с глазами как у её Учителя.

Женщина была умна, обаятельна и способна расположить к себе любого человека. Вот только в глазах её мелькала странная печаль — как и у многих людей на этом острове. Вот только тоска эта была другой, непохожей на затаенную боль остальных.

Она играла счастливую мать прекрасных детей, мудрую жену великого вождя, душу племени. Беззаботная, казалось бы, сытая жизнь, мечта любой девушки из простого народа.

Вот только Инга была глубоко несчастна.

Вынужденная тратить свою молодость на неотвратимо стареющего, грозного и резкого викинга с дурным характером, она мечтала о свободе. Да ещё и Стоик слишком часто сравнивал свою новую жену со своей первой и единственной любовью.

Вынужденная казаться всем сильной и гордой, Инга ночами тихо плакала у кровати своего младшего сына, сквозь слёзы напевая ему одну из колыбельных её детства.

Она была чужой для племени.

Вроде бы вписалась в него, вроде бы нашла друзей, но люди смотрели на неё покровительственно, с какой-то насмешкой.

Ведь свою главную и, пожалуй, единственную функцию она выполнила.

Родила наследника.

Осталось его воспитать, и в ней племя больше нуждаться не будет.

Тихая, болезненная, истинно девичья тоска по потраченной на чужое племя, чужих людей и чужой уклад жизни молодости сверкала в глубине глаз молодой жены вождя.

Хотя, какая она молодая?

Тридцатый день рождения скоро справлять…

Взгляд её то и дело устремлялся на горизонт. В ту сторону, откуда приплывали гости из соседнего племени.

И только когда приплывали с дружественным визитом Берсерки, в глазах женщины, наконец, ненадолго пропадала печаль.

Инга, как давно уже поняла Сатин, любила узнавать новых людей.

И Дагур Остервенелый, Вождь племени Берсерков, был как раз одним из таких людей.

Он, ровесник Инги, был по-настоящему интересен той, и эти двое находили множество общих тем для разговоров.

Со странным чувством Сатин поняла, что начни так её мать мило беседовать с каким-нибудь мужчиной, тем более, таким мужчиной, как Дагур — эталоном красоты и мужественности всех женщин викингов, её отец бы просто и незатейливо убил бы его.

А Стоику, казалось, было абсолютно всё равно.

Это сбивало с толку.

Конечно, все эти интрижки и сплетни были совершенно не её делом, но про себя, чисто по-женски, Сатин заметила, что с рядом с Дагуром Инга смотрелась гораздо лучше, чем рядом со Стоиком, совершенно не ценившим то сокровище, которое без особых усилий сумел заполучить. Впрочем, мнения сокровища никто не спрашивал, оно абсолютно никого не интересовало.

А Дагур был действительно приятным в общении человеком, смотревшим на воительниц с пониманием и долей едва скрытого восхищения. Это мужчина объяснял тем, что его собственная сестра была одним из лучших воинов острова, без особого труда укладывая на лопатки практически любого противника.

Слова о сестре были пропитаны такой нежной братской любовью, такой готовностью уничтожать все на своём пути ради этой Хедер, что Сатин просто не могла не улыбаться.

Сморкале же не нравилось, когда она говорила с вождём Берсерков. Йоргенсон говорил, что от Дагура ожидать можно было что угодно, что он был безмерно опасен и с ним лучше не стоило связываться.

На эти причитания Сатин только улыбалась.

Сатин поражалась, насколько тонко научилась за месяцы своего путешествия чувствовать людские переживания.

Заглядывать в их души…

Здесь, на Олухе, она сама сумела найти тот самый внутренний покой, который обычно достигается только высоко в горах, или в очень долгом одиночестве — бытии отшельником, и, наконец, понять своего Мастера, понять собственное место в этой жизни.

Оно, это место — за правым плечом её Учителя.

До конца.

А с ним — хоть в Бездну.

Она теперь любила всем сердцем и ненавидела до самой глубины души этот проклятый остров.

Все стало таким простым и понятным, но в тоже время — запутанным и сложным…

Счастье с привкусом отчаяния.

Радость с оттенком обречённости.

И стрелы её будут нести то же чувство всем своим жертвам.

Да будет лёгким их путь в Новую Жизнь!

Да будет счастливым их Великое Путешествие!

Те самые стрелы, что она сейчас убирала в колчан, под болтовню и хвастовство Йоргенсона, даже не вслушиваясь в слова парня, видя, что смысловой нагрузки в них было крайне мало, если она вообще имелась.

— Сморкала, — чуть раздраженно прервала Сатин бессмысленный поток хваления самого себя.

Парень окинул её заинтересованным взглядом, но действительно замолчал, и блаженные секунды тишины девушка восприняла как благословение Небесных Странников.

— Зачем ты это делаешь? — устало спросила она — видит Небо, ей этот человек надоел до зубного скрежета.

— Что?

В глазах, позе, всем естестве Сморкалы отразилось такое искреннее, незамутненное и наивное непонимание, что Сатин не удержалась от того, чтобы закрыть лицо рукой и тихо, про себя, посчитать до десяти.

Вот ну вроде взрослый парень уже, на пять лет её старше, а вёл себя, как дитя неразумное!

Её Мастер младше был, когда Королём собственного гнезда стал!

И этот человек надеялся стать вождём Лохматых Хулиганов?!

Да тот же Магни, сын вождя, ментально старше этого мальчишки-переростка!

— Зачем за мной бегаешь? — спросила она медленно, четко выговаривая слова, как малому ребёнку разъясняя. — Ты же любишь ту девушку… Забияку.

— Нет, я…

Сатин сверкнула своими золотыми (одуванчиковыми! как говорил её Мастер, смеясь) глазами, только взглядом, гневным и раздраженным, заставила его замолчать и дослушать.

— И она очень огорчена тем, что ты перестал так настойчиво за ней ухаживать.

Лицо парня вмиг переменилось.

В нём словно надломилось что-то, что-то исчезло.

Праздная глупость испарилась из него бесследно, обнажив всю боль и обиду, что копились в нем месяцами, если не годами.

И всё-таки шока было больше.

И робкой, неуверенной надежды.

— Огорчена?

— Ты ей нравишься, — как совсем маленькому объяснила Сатин. — Хватит страдать всякими глупостями — зови её замуж и оставь меня в покое! И все будут счастливы.

Глаза Сморкалы загорелись той самой воспетой поэтами надеждой, а потом и твёрдой уверенностью.

Он, не говоря ни слова, кивнул и выбежал из кузни.

Сатин облегчённо вздохнула.

Наконец-то.

***

Валка грустно вздохнула и вновь посмотрела на малышей, резвившихся на бивнях Смутьяна.

Её Король смотрел на это со снисхождением, понимая, что это всего лишь дети, и пусть они будут его любить и уважать.

Не бояться.

Страх — не выход. Никогда им не был.

Впрочем, она все-таки боялась.

В самом начале, когда Грозокрыл только-только принёс её сюда, в Обитель Великого Смутьяна.

Когда голос этого сверхгромадного дракона зазвучал в её голове, она тоже боялась. Но потом — нет. Она безумно скучала по своим мужу и сыну, оставленным на Олухе, но всё это было где-то так далеко, так давно, что этому можно было почти не предавать значения.

Какой смысл был мучиться, если возврата не было в любом случае?

Она не сумела бы вернуться, даже если бы сильно захотела.

Да и видела она уже слишком много для того, чтобы отпускать её.

Невероятная боль в душе от со временем ставших такими родными драконов превращалась в гнев и даже ненависть.

И с поистине драконьей яростью она уничтожала Ловцов Драконов, не боясь проливать кровь — эти люди причиняли боль единственным понявшим её, ставшим такими дорогими её сердцу существам!

Устрашающая маска и броня прочертили границу между Валкой и Всадницей.