В посвящении было написано четыре имени.

Кроули помнил. Писал дрожащими пальцами за пять минут до того, как уйти из своей квартиры навсегда.

Там было написано:

«с благодарностью за то, что были со мной в мои последние (худшие) годы:

азирафелю, который сказал: «у тебя будет время привыкнуть к этой мысли».

анафеме, которая говорила: «внешний мир не убивает тебя, он всего лишь иногда кидает в тебя ножи, и только от тебя зависит, уклониться от них или подставить сердце» (я подставил спину).

боссу, который сказал: «держи сверху двадцать процентов и не еби мне голову».

мне, который не умел решать проблемы, поэтому решил умереть».

В общем-то, хорошее посвящение. Кроули оно понравилось больше, чем сама книга.

— Просто отметил людей, которые повлияли на меня сильнее всего. Знаешь, я понял, что не поворачивался к ножам спиной. Я их жрал.

— Я давно это знала. Расскажи, как там твоя новая жизнь?

Она прижалась к его груди, а Ньют, в конец растерявшись, перестал создавать вид причастности ко всему этому и решил пока переждать это в другой комнате

Кроули рассказал про то, что слез с наркотиков, что депрессия, кажется, прошла, нет паранойи, панических атак и кошмаров. Есть только жуткая тяга к причинению боли — себе и другим. Этого он тоже в слух решил не говорить. Крепче спать будет.

Она шмыгнула носом, и Кроули не понял, плакала она или нет. Он продолжал говорить в ее макушку, поглаживая по спине. Так же, как это обычно с ним делал Ричард. И так же он сделает через тринадцать часов, потому что Кроули знает, что он снова приедет никаким.

Но он сдержал свое слово. И он не причинил себе максимальной боли. Он так и не пришел к Азирафелю. К человеку, который страдал по его вине сильнее всего. К человеку, который причинил ему одну из самой страшной боли. Человека, которого он был хотел заласкать в своих руках до смерти.

Анафема была за него рада. Искренне рада. Не верила, что он смог, но гордилась. Хотела узнать, возможно ли хоть как-то поддержать связь, хоть сообщении в месяц, но Кроули отказался наотрез. Лос-Анджелес не для этого. Не для тех, кого Кроули любил.

В конце концов, ему надо было возвращаться.

Уходил он с режущей мерзкой болью, которую в самолете заливал виски и ощущал какую-то фантомную ломку к наркотикам, но каким-то чудом сдерживал себя. Скорее потому, что ему уже и так было больно, так что не требовались дополнительные стимуляторы. Удовольствие и боль — для Кроули все одно.

Приехал он бухим вусмерть, с опухшими глазами, и Ричард ему и слова не сказал. Кроули знал, что тот просто радовался тому, что он хотя бы вернулся к нему. Он видел это по его лицу. И на светофоре Кроули схватил его за руку, уткнулся лбом в его плечо и сказал:

— Ты был идиотом, если думал, что я не вернусь.

— Я был идиотом, когда влюбился в тебя. Я люблю тебя.

— Я тебя тоже.

Слова, не имеющие смысла, но пока зареванный пьяный Кроули прижимался щекой к его плечу, он ему верил. Он хотел ему верить. Кроули никогда не был честен с ним.

Ричард чмокнул того в лоб и поехал вперед. Дома он уложил его спать, снял одежду, куда-то ушел, вернулся через полчаса, пахнущий лосьоном после бритья, обнял и сжал в своих объятьях. Кроули становилось легче.

— Точно никого в кровати не трахал?

— Не-а. Только плакал и дрочил иногда.

— Фу.

— Ага. Люблю тебя. Я уже говорил?

— Мг. Я тебя тоже. Скажи это ещё раз.

— Люблю тебя.

А потом ещё. Он буквально шептал это в его плечо. Тогда Ричард и вправду думал, что любил его больше жизни без всякой ненависти и злобы. Пока на балконе ветер трепал длинные легкие шторы, лениво проскальзывая в комнату сквозняком по голой влажной после душа спине, Ричард думал, что любил его всегда больше жизни.

Он знал, что это тоже работа Кроули. Любить его до безумства просто за факт того, что он его не оставил. Принимать нормальные вещи как благодать. Так работают психопаты и абьюзеры. Ричард это знал. И продолжал его любить.

Кроули уткнулся носом в сгиб его локтя и закрыл глаза. По крайней мере, ему снова удалось убежать от Рождества в объятья теплому солнца и Ричарда. Значит, все было ещё в порядке. Он так думал.

(кроули никогда не был честен)

Последующие пара месяцев Кроули снова вернулся к кошмарам. Нет, в обще принятом понятии этого слова это не было кошмарами. Снился Босс, Анафема, в конце концов, Азирафель. Иногда что-то хорошее, но чаще — Азирафель, который был один в толпе. Он был таким потерянным, и все шли мимо него, кто-то задевал локтями, становился на ноги. А Кроули видел его и понимал, что он искал его. Кроули пытался до него докричаться, но Азирафель его не слышал. Просто стоял в этой толпе безликих холодных одиночек. И он один. Потерянный, поникший, в депрессии.

Иногда Кроули не просыпался вообще, иногда — подскакивал на кровати, иногда — от рук Ричарда. С мокрыми щеками и пересохшими губами. В любом случае, итог был один. Кроули хотелось умереть ещё сильнее.

Он снова записался к психотерапевту, снова утащил Ричарда в отпуск, снова просил пороть его вообще не жалея. В последние разы Ричард стал сдавать в этом хватку и Кроули понимал, что ему этого мало. Надо было больнее. Намного больнее. Резать себя было не вариант — не так уж это больно.

Идти в клуб свингеров-бдсм тоже не хотелось. Ричард не одобрит, а измены это не то, к чему бы мог прибегать Кроули. Потому он просто истязал себя работой. Не ел, не спал, работал. Еще через два месяца все, наконец, спало нет. После таблеток и заботящего Ричарда, конечно, но он вернулся в норму. В более-менее стабильную норму.

А ещё Кроули без устали убеждал себя, что он всё сделал правильно. Он оставил Азирафеля и не дал ему загнуться рядом с ним. А они бы загнулись. Кроули не вылез бы из наркоты и депрессии, остался бы там гнить, и Азирафеля бы за собой утащил. А так он буквально подарил ему шанс на нормальную жизнь.

Иногда у него получалось себя в этом убедить, но чаще это просто было самообманом. По крайней мере у него был Ричард. И он был рядом всегда.

Так прошел ещё год, и Кроули даже удалось вернуться к своему нормальному состоянию. В смысле, оно всегда было более-менее нормальным, но из-за собственных тараканов Кроули могло быть легче или тяжелее.

Двадцать первого декабря в Лос-Анджелесе все ещё не было никакого снега, было солнце. Никакого духа Рождества. Кроули смог наконец спать спокойно. Ровно до того момента, как Ричард не толкнул его в плечо.

Кроули отмахнулся:

— Отвали, дай поспать.

— Просыпайся давай.

— Ага, сам не слезал с меня до трех ночи, а теперь просыпайся. Пошел ты.

Ричард даже не сказал, что, в общем-то, это сам Кроули ему спать не давал. На самом деле Ричард не мог сказать, что у них действительно была настолько активная сексуальная жизнь, но периодами Кроули что-то ударяло в голову, и ему надо было здесь и сейчас. И Ричарду в этот раз повезло, что это было вечером и в их квартире, а не как в прошлый раз — в самолете, когда за одной дверью рабочий персонал, а за другой — их коллеги.