Милый ужин, теплые разговоры, никаких больше ссор, потому что я крепко стою на ногах. Секс на чистом постельном белье, никакого отвращения от касаний ниже плеч.

Но теперь это рождество станет для нас обоих самым настоящим кошмаром.

В любом случае, этой ночью для нас все будет кончено. Окончательно. Я был уверен, что в этот раз не будет никакого чуда, которое бы спасло меня от всего этого ужаса. Я знал.

И мне уже было абсолютно все равно.

Я смотрел в окно. Пора. Давно было пора. Возможно, без Рафаэля я бы на это так и не решился. Здесь слишком много любви. Любви, которой быть во мне не должно.

Теперь я никого не должен любить, никто мне не нужен. Я всегда должен был быть таким. Без жалости и сострадания к кому-то ни было — таким меня делал мой отец. Таким он хотел, чтобы я был.

А я просто, блять, превратился в это.

Даже ожидания моего ебанутого папаши не смог оправдать.

Но все. Теперь все кончится. Впереди нет дорог. Ни боли, ни страха. Всё кончится. Туда, куда я уйду — там меня не достанет ни Босс, ни Азирафель. Стану окончательным трупом. Хватит с меня воскрешений.

Отныне никаких чувств, никакой любви и жалости. Все кончилось.

стань своей собственной тенью.

Я выдохнул и перевел взгляд на ноутбук.

Через час, перед самым выходом, я все-таки решил проверить сим-карту. Последняя боль за этот вечер нырнула в корпус телефона и я включил экран.

Сообщения от Босса, Азирафеля, Анафемы и даже Лигура.

Лигур писал:

пиздец, ходят слухи, что якобы тебя убрали. блять, ну нахуй, я не верю, скажи, что это не так.

он не мог тебя убрать

блять ну нахуя

срань гсоподня я не верю. это тупо. КАК мать твою ТЕБЯ могли убрать.

Я усмехнулся, прикрыл рот ладонью и тихо засмеялся.

Наверное, все они на ушах стоят. Бояться теперь Босса, потому что все думали, что если уберут меня — то сразу пойдет грандиозная чистка. Мол, убрали кого-то настолько важного, как меня, то до остальных дотянуться уже ничего не стоит.

Я открыл окно сообщений с Азирафелем. Я знал, что я свечусь онлайн, и в этом и была фишка. Предсмертная записка в виде того, что я был онлайн пару часов назад. А после не буду никогда. В этом вся суть.

кроули где ты?

умоляю, ответь

ты мне нужен.

я люблю тебя. больше жизни люблю.

мне жаль за эту тупую ссору, я понял, что был не прав. я просто на эмоциях. я месяц сижу на таблетках поэтому несу бред, дай мне шанс.

Я промотал сообщения вниз, игнорируя режущую боль в груди.

Последние сообщения были о том, что он не спал всю ночь, несмотря на таблетки, что меня нет дома, что он не знает, что ему делать, что он боится за меня.

Что он любит меня.

Я усмехнулся, на тот раз не обращая внимания ещё и на то, что текст плывет из-за влаги в глазах.

Босс писал по поводу того, что это было осознанное решение и все такое.

А дальше, представьте себе, он написал вот что: «если тебе настолько из-за этого плохо, то мы можем все обсудить».

Нет, нечего обсуждать. Поздно обсуждать. Надо было думать, прежде чем делать. Надо было с самого начала спрашивать мое мнение, а не думать, что вы одни тут, блять, самые умные.

Нет, не самые. Хотя бы потому, что вы в своем уме, а я — нет. В этом я выиграл всех вас. Просто обыграл.

Анафема писала о том, что волнуется и мне надо хотя бы, блять, выпить таблетки. Я пролистал весь диалог, хмыкнул и заблокировал телефон. Часа два до меня можно будет дозвониться, а потом… А потом будет так грустно.

Эта мысль заставила меня улыбнуться. Не истерично. Я ощутил настоящую радость от подобной мысли. Что, наконец, им всем будет больно так же, как всегда было больно мне. Они почувствуют то, что чувствовал я всю свою жизнь.

Конечно, я сам виноват и все такое. Мне надо было преодолеть травму. Но давайте, расскажите мне, как я должен был преодолеть пятнадцать лет моей жизни, м, блять? Расскажите мне об этом? Насколько сильным я должен был быть, чтобы забыть это? Может, предложите мне амнезию или лоботомию для этого?

Я не перерос эти травмы, пусть так,

но у меня не было другого пути.

Я вышел из номера и застегнул пальто на все пуговицы. Под вечер было действительно холодно.

***

Я мог бы словить своего Босса, президента, инопланетное существо, но только один человек вводил меня в ужас только одним своим видом. Мой отец. Это было страшно, да, чертовски страшно.

Во мне был транквилизатор, были наркотики, и меня должно было начать плющить или типа того. Но внешне я был спокоен, руки не дрожали, но этот страх был намного глубже. Он был не в нервных окончаниях, не в памяти, не в моем теле или сознании. Он был в воздухе, которым я дышал.

Тряпка, смоченная в растворе хлороформа, всего лишь прием из фильмов. Её надо прижимать пять минут. Долго, скажите Вы? Не тогда, когда у Вас есть пистолет.

Это было два ночи и свет везде был выключен.

Я спокойно залез в чужой дом и даже пахло тут совсем по-другому, не так, как в моих воспоминаниях. Свет был везде выключен, но света фонарей вполне хватало. Да и из-за снега, казалось, ночи были куда светлее.

Мой отец жил в частном секторе, и теперь, с каждым моим шагом, я ощущал, как меня парализует страх. Меня не трясло, транквилизаторы делали свое дело, но мне было так страшно, черт возьми.

Какова возможность того, что сейчас он выпрыгнет из-за угла с пистолетом? Не то чтобы у меня не было пистолета, но, все-таки…

Я нашел спальную с третьей попытки, и что-то во мне замерло, когда я увидел его на кровати. Он спал. Повернувшись на бок, он спал. Вот так просто. Я аккуратно прошел внутрь, не закрывая дверь. Мышцы работали как надо, колени не подгибались. Но я дышал этим гребаным воздухом и что-то во мне боялось. Этот чертов ребенок, которого насиловали, избивали, который подсел на обезболивающее — он боялся во мне.

Его не заткнули ни наркотики, ни таблетки. Ничего бы не заставило его успокоиться.

Отец поерзал и снова затих. А я стоял и пялился на его спину. Было намного темнее из-за занавешенных штор, но глаза привыкли. Я видел его очерки. Я на момент задумался: а как он жил все это время? Где брал деньги, чтобы убивать всех моих близких и нанимать довольно хороших людей? Дом, в принципе, был неплохо обставлен, да и двухэтажный с крепкой хорошей винтовой лестницей.

Я подошел к нему ещё ближе. Я мог бы просто застрелить его уйти, но нет. Когда я говорил, что все кончится, я имел ввиду, что все на самом деле кончится.

Я засек время, поднося смоченную заранее тряпкой. Я думал, что он проснется, потому что первую минуту он ерзал, пыхтел и сопел, а потом стал успокаиваться. Хватило трех минут. Я тыкнул его в плечо, но — ничего. Теперь надо было действовать быстрее и усадить его куда-нибудь, пока язык не стал заваливаться во всякие неприличные места.