Я тоже ни на кого не в обиде.

Вранье.

Мой телефон остался лежать на раковине в ванной, а я снова не спал всю ночь. Зато я узнал столько интересного.

(например то, что ничего не стало лучше)

Я буду лгать самой себе

На зло врагам, на зло судьбе

Любить и ненавидеть вновь

Пока бежит по венам кровь

========== 26. And the moon falls from the sky ==========

В теории дети периодически сбегают из дома и не отвечают на звонки. В теории они все равно приходят домой, и им очень стыдно. Я знал о таком примерно, но в моем детстве такого не было. Я мог вообще по несколько суток домой не приходить и всем насрать было.

Теперь я понимал чувства этих детей. Чувство. Тупое угрызение совести и стыда за своем тупое, максималистское, необъяснимое ничем поведение.

Азирафель пах валерьянкой. Он смотрел на меня — сонного, уставшего, обдолбаного, немного пьяного (у Адама нашлась абсолютно внезапно бутылка виски) — и, казалось, даже не дышал. Во всех фильмах тут идут эмоции. Истерика или кидание в объятья. Будто бы это была очень долгая разлука. Болезненная? Нет. Нервирующая? О, да, черт возьми.

— Где ты был?

Полшестого утра. По лицу Азирафеля я вижу, что он не спал. Ему на работу, а он даже не сидит на мете, чтобы немного взбодриться. Я, кстати, к себе заехал и мог спокойно дожить до ночи. Возможно, даже ещё целые сутки проскакать. А потом я захочу умереть.

— У знакомого.

Я отвечаю.

Сейчас должны начаться крики, хоть что-то, но — ничего.

В жизни нет этого тупого драматизма. Особенно когда одному через месяц сорок, а другому сорок три. У вас уже нет сил на это. Тем более, когда вы оба не спали всю ночь.

— Это издевательство, а не отношения, — прошептал одними губами Азирафель прежде чем побледневший и уставший пойти в ванную. Я его не останавливаю. Я и себя не останавливаю — просто потому, что я ничего не делаю. Я стою привалившись плечом к косяку, смотрю на пол, не чувствую почти ничего. Вина пройдет через пять минут, боль — никогда. Мне больно не за него. Мне больно за себя. Других отношений со мной быть не могло. Я психопат. Мне хочется уйти отсюда и больше никогда не приходить. Это же тупо.

Через пять минут он вернулся. Провел рукой по волосам и уставился на меня. Глаза уставшие, мышцы лицевые такие никакие, что, казалась, у него даже не получится улыбнуться или нахмуриться.

— Я волновался, — снова ниже нужного сказал он, сев на диван. Я нет. Вот в чем проблема.

— Это произошло на автомате.

— Произошло что?

— То, что я ушёл.

Я медленно подошел к нему и сел на кресло рядом. Сесть на диван к нему я так и не решился. Это было бы неправильно. Я знаю. Неправильно. Психопаты не чувствуют, но мы — понимаем. Понимаем все слишком хорошо, чтоб делать что-то неправильно. Никаких планов, я просто всё это знаю, а ещё мне некуда спешить.

— Мы оба перегнули палку. Я не хотел тебя обижать такими… словами, — сказал Азирафель, уставившись на свои руки. Он даже не переоделся. Я знал, что он пойдет в этом же на работу. Будет злым и нервным, наверное, но сейчас — сейчас его мозг пока просто обессилен. Я могу представить количество успокоительного в нём. — В смысле, да, мы оба ненормальны в привычном понимании этого. Но для меня ты — нормальный. И…

— Не ври. Не надо. Не сейчас.

Я прервал его, потому что действительно не хотел слышать ложь. От правды стать хуже уже не могло. Мне казалось, что мы просто оба приняли неверные решения, а теперь пытались как-то это всё разрешить. Мне думалось, что это невозможно.

— Даже если и нет, я все равно волнуюсь о тебе. Люблю тебя. Нуждаюсь в тебе. С тобой больно — несомненно. Больнее, чем может показаться. Но без тебя ещё хуже.

Я уставился в пол. Эти слова заставили меня ощутить себя так, будто я сделал то, что не должен был делать никогда. Но ведь всё уже сделано, так?

— Я не особо это контролирую, ты знаешь. Порывы чувств и все такое. Я типа, ну, просто истеричный комок. Мне только дай повод. А даже если и не дай — я сам найду. Поэтому я спрошу ещё раз: ты уверен, что хочешь этого? Посмотри, к чему мы приходим.

Мы приходим к бессонной ночи, к усталости, к успокоительным и наркотикам, потому что по-другому просто не справляемся в этих отношениях.

— Твоя проблема в том, что если у тебя что-то не получается — ты хочешь просто прекратить это. Ты не пытаешься решить это. Ты хочешь просто закончить.

— Потому что это касается тебя, черт возьми.

— И что? Раз я здесь, значит, нам стоит пытаться. Тебе хотя бы научиться разговаривать со мной. Я всегда рад выслушать. Даже нет, не так. Я хочу тебя выслушать. В любой момент.

Всепрощаемость.

Он потянулся ко мне и поцеловал. Его ладонь соскользнула по моей щеке. Теплая, выученная ладонь. Линия жизнь прямо на ней. Так легко оборвать подобное. Но я лишь кладу свою руку поверх его, пока мы целуемся.

На улице темно, в комнате горит только настольная лампа. Мы целуемся, кажется, целую вечность.

Все мои действия — абсолютно точно неверные. Они идут врозь норме и морали. Я один сплошной протест. Но мне хочется верить, что все, что делает Азирафель — верно.

Я всегда в это верил. Поэтому мы продолжаем целоваться.

Он отдалился на секунду, и я не сразу смог заметить, что я попытался выловить губы его ещё раз. Он усмехнулся и совсем едва уловимо поцеловал.

Отвращение, обожание

отвращение.

На какой стадии мы?

— В конце концов, ты снова приполз сюда, так что все нормально, так?

— Ползу обратно к тебе, ага, как у Arctic Monkeys (прим. трек Do I wanna know), — я усмехаюсь, когда он трется носом о мою скулу, оставляя чуть ниже едва уловимый след от собственных губ. Теплый и жгущий. Как тот дорогостоящий яд. Скоро я узнаю его вкус. — Моя фамилия, которую изначально я хотел взять, я думал всю жизнь, что она была созвучна с «мурашки по коже». Но сейчас я понимаю, что она больше была созвучна с «ползущий».

— Обратно ко мне, — выдохнул Азирафель и я едва повернул голову к нему, пытаясь заглянуть ему в глаза. Конечно же это было невозможно, он прижимался носом к моей щеке, и мы так и застыли в этом положении. Иногда для примирения не нужно ничего кроме как одного здравомыслящего уставшего взрослого мужчины. И этот мужчина явно не я. — У тебя сегодня…

— Ужин у Альфреда.

— О, черт, — он уткнулся лбом в мое плечо, тяжело выдохнув. — Умоляю, будь осторожен. Это слишком опасно. Ты понимаешь, чем ты рискуешь?

— Твоей нервной системой?..

— И своей жизнью, — он выпрямился, и только сейчас я заметил, что всё это время он держал меня за руку. — Тебя что-то волнует? Ты выглядишь так…

Он не договорил. Я хотел покачать головой, мол, все нормально, но я осек сам себя. Нет, надо научиться говорить. Говорить Азирафелю нужно было.