— Понимаю. Рафаэль тоже умнее меня. И он, кстати, часто это упоминает.

— Скорее всего это потому, что будь то наркотики или вторая личность — оно как бы работает вне тех частей, на которых обычно повернуты мы. Ну, то есть, есть некая область, какой-то способ мышления, с которыми мы чаще всего работаем, а они — они делают все по-другому. Это в любом случае измененное сознание. Поэтому это на уровень выше.

— Да, наверное, ты прав, — он кивнул и посмотрел в окно. — Ты больше не злишься?

— Что? — я растерянно посмотрел на него, моргнув. — Я и не злился. Был немного раздражен, потому что… Ну, знаешь, я не мог разобраться, что мне думать о тебе после всего мною узнанного. А ещё из-за таблеток, травм и всего, что было со мной — у меня жуткие глюки с эмоциями. И чувствами. Вообще со всем. Я будто наблюдаю со стороны. В смысле, есть какие-то драматические или просто активные моменты, которые заставляют меня что-то чувствовать — но как зрителя. То есть неполноценно. Это сложно, знаешь, я не хочу с этим разбираться. Я запутался и очень сильно устал. И я всё думаю об этом — о вообще всем — но все равно ничего не понимаю. Думаю, ты знаешь это. Когда что-то происходит в твоей жизни без твоего ведома.

— Да, знаю. Это всегда сопровождается чувством оторванности от мира и будто бы ты никогда не принимаешь в этом должного участия. Просто ходишь туда-сюда, пока что-то происходит в твоей жизни, а ты просто стоишь и: э, ладно, ребята, где мой сценарий? А тебе просто дают в руки пустые листы с перебивками на акт один или второй. А сами действия отсутствуют. Но все по-прежнему продолжает жить.

Я кивнул. Сказать больше было нечего. Он был прав. И он абсолютно точно меня понимал. С одной оговоркой. Я живу так неделю, а он — почти всю свою жизнь.

Я посмотрел на свои руки.

Однажды мы поцеловались с Азирафелем. С ним ли? Как бы все было, если бы во всех моментах действительно был он? Как мне узнать, где он, а где нет?

Я заметил, что он нервничает. Перебирает пальцами и оттягивает свою рубашку. Внезапно он полез к бардачку, открывая его, пытаясь занять руки.

— Твой типичный набор, — он усмехнулся, — пистолет, наркотики и… это что?

Я чуть откинулся на кресле, чтобы высмотреть, на что он показывал.

— А. Взрывчатое устройство. Почти как граната, только выглядит моднее. На форс-мажор.

— Надеюсь, не себя взорвать?

— Ну, в зависимости от форс-мажора, — я хмыкнул. Вообще-то она валяется тут уже хрен знает сколько, я брал её для одной миссии, но она так и не пригодилась мне. После этого она просто валяется у меня в бардачке. Ага. — Я так полагаю, нам просто нужно… начать все с начала? Мне так хочется бросить все это и, может, тогда станет чуть лучше. Просто я не хочу обманывать тебя.

— О чем ты, дорогой?

Он говорит это «дорогой» и мне хочется попросить его заткнуться. Он говорит это «дорогой» и мне хочется зарыдать.

— Я не хочу говорить тебе, что ты мне дорог, а утром просыпаться и понимать, что я соврал тебе, — я смотрю, как на его лице проскальзывает тень какого-то немного ужаса, который он, во всяком случае, пытается спрятать, но он напуган. Я тоже. — Я не могу понять этого. Я могу поклясться тебе, что все наше знакомство, сколько я знал тебя — я любил тебя. Ты был мне дорог. Всегда. Но после недавней встряски у меня из чувств — ничего. Будто я наконец перестал врать сам себе. Я не знаю. Да и, черт возьми, я психопат и социапат. Это мой диагноз. Я лжец, насильник и садист. Это же…

— А чем я лучше? Рафаэль не просто так тебя обожает. Он хочет быть как ты.

— Но ты — не Рафаэль.

— А ты — не психозный Кроули, или как ты там себя назвал. Сейчас ты смотришь на меня и не хочешь никого убивать, так?

— Не хочу.

— И что-то чувствуешь?

— Не знаю. Прости.

Пауза.

Я просто не хотел его обманывать. Я не собирался этим заниматься.

Он как-то обреченно на меня посмотрел и резко отвернулся. Мы снова молчали. Не было верных слов, потому что слова никогда не бывают верными. В них правды — с хер. Говорить можно что угодно и как угодно, это никогда не было гарантией хоть чего. Это всё бесполезно. Было, есть и будет.

Поэтому мои слова не имели веса.

Не знаю, знал ли об этом Азирафель. Наверное, да. Он всё знает.

— Я просто хотел сказать, что мы действительно можем попробовать все с начала. Ты разберешься со своими чувствами, со всем этим. С чувствами к… этому. Нам ведь некуда спешить, правда?

— Некуда, — я кивнул и посмотрел на дорогу. Вдали мелькнул свет фар, но тут же куда-то пропал. Я не придал этому никакого значения. И я по-прежнему сжимал руль. — Но зачем тебе это?

— Кроули, мы вместе слишком долго. У этого должен быть логичный финал.

Я медленно повернулся к нему. Я сказал:

— Смерть чего бы то ни было — всегда логичный финал.

— Не говори так. Ты просто запутался.

— Вы все так говорите. Босс, Анафема и ты.

— И мы, наверное, правы. Послушай, я знаю, каково это: путаться в себе и понимать, что ты сошел с ума. Но другим со стороны всегда виднее, где твоя норма, и когда ты в порядке. Сейчас ты — не в порядке. Абсолютно. Тебе нужна помощь. Но вместо этого ты ходишь по каким-то Юсуфам, и…

— Где мне взять эту помощь, если я даже не знаю, как мне вам это объяснить? За последние два сеанса Анафема просто запуталась, потому что мое новое слово противоречит предыдущему. Она хочет мне помочь, но не знает как. Таблетки не излечат меня от психопатии, а…

— Но от депрессии — да. Снимут симптомы.

— Откуда ты узнал про неё?

— Достаточно просто посмотреть в твои глаза и послушать, что ты говоришь. А ты говоришь безумные вещи. Я разбираюсь в этом. В безумных вещах.

Я снова тяжело выдохнул и откинулся на кресло, наконец, расцепив свои пальцы. Я смотрел вперед, на дорогу, и ощущал рядом дыхание Азирафеля. Мы стояли за городом, в полной тишине, и все было так спокойно. Несмотря на то, что кругом по-прежнему громыхали бомбы, мы были спокойны.

Кажется, я ещё действительно был ему нужен.

Я повернул голову к нему и едва улыбнулся. Я поднял руку, вытянул мизинец и сказал:

— Мир?

Он улыбнулся мне — шире и искренней. Он поднял руку, когда мы сцепили мизинцы, он сказал:

— Мир.

Мы опустили руки, но не расцепили пальцы. Секундами позже я распрямил пальцы, пройдясь ими по его руке. А потом я сжал его руку в своей, все ещё смотря перед собой. Я прикрыл глаза, прислушиваясь к звукам. Никаких звуков не было. Только наше дыхание. Казалось, я могу ощутить, как у него бился пульс.

— Мне кажется, разгадка близка.

— Ага, а ещё у меня, возможно, есть один посредник. И, если психозник-Круоли не подвел, то, может, мне ещё придет сообщение со всеми ответами.

— В смысле?

Я махнул свободной рукой, все ещё держа другой его за руку. Объяснять мне уж точно ничего не хотелось, потому что слов было слишком много, а мне просто хотелось молчать. Во мне по-прежнему был этот застывший миг, когда в небе раздается взрыв. И я не мог понять, что он означал. Возможно, это просто вкус депрессии — я мог забыть его за такое-то время. Никакая любовь меня от неё не излечит. Нужны таблетки.

Тишина.

Застывший миг. Мы могли бы продлить его на вечность.