На стенах не было картин — незаметная, казалось бы, деталь бросилась в глаза только через пару часов. Ни пейзажей, ни натюрмортов, ни великих волшебников, ни даже гребаного Поттера, чьё шрамированное лицо после войны стало украшать дома многих англичан с завидной регулярностью. Единственным изображением, обнаруженным в доме практически под вечер, оказалась колдография в рамке, стоящая на небольшом комоде в спальне Уокера. Не переставая корить себя за собственную невнимательность, из-за которой эта комната не была обнаружена ещё вчера, слизеринец присмотрелся к запечатленному на бумаге лицу. Оно принадлежало женщине. Молодая брюнетка то ли улыбалась, то ли и вовсе от души смеялась, гуляя по какой-то оживленной улице и постоянно оборачиваясь, чтобы помахать колдографу.

— Странно, — всё, что смог выдавить из себя молодой человек, наблюдая за тем, как женщина вновь расплывается в искренней улыбке, а затем, возвращая свое внимание к обстановке вокруг, показывает на какой-то бутик, очевидно, предлагая спутнику войти. Действия на колдографии повторялись по кругу, а Малфой, глядя на счастливую волшебницу, никак не мог понять, что именно он упускает. То, что некое обстоятельство ускользнуло от него, чувствовалось так отчётливо и ясно, что становилось практически больно оттого, что ответ упрямо не шёл на ум.

Кто эта женщина? Учитывая, что её изображение хранится ни где-нибудь, а в спальне, рядом с кроватью, становится очевидно, что она дорога для Уокера. Может, жена? Сестра? Или же дочь? Ответа не нашлось. Всматриваясь в лицо женщины, Драко чувствовал, что она как-то связана с тем, что уже ему известно. Слизеринец видел её впервые, а потому не имел ни малейшего понятия ни о её имени, ни о истории жизни, однако ему все равно казалось, что нечто тонкое, едва уловимое, указывало на что-то, о чем он совсем недавно узнал.

Внезапно захотелось всё бросить и вернуться в Хогвартс. Пусть со всем этим дерьмом разбираются авроры, Министерство, да хоть сам Кингсли! Поиски недо-крестража — не то, чем должен заниматься обычный подросток. Однако удерживало понимание, что пока эта дурацкая шкатулка в целости и сохранности, она высасывает магию и жизненные силы из всех, кто однажды оставил в ней свою кровь, а потому рано или поздно очередь дойдёт и до Люциуса. Ещё в сентябре этот факт не сыграл бы для Драко никакой роли: в то время он был уверен, что ненавидит отца, и, повинуясь юношескому максимализму, действовал радикально, убеждая себя в том, что Малфой-старший перестал быть частью его семьи с того момента, как оказался в Азкабане. Корить Люциуса за то, что втянул жену и сына в проклятое болото Волдеморта, упрекать за Черную метку, чужеродным пятном выделяющуюся на предплечье с шестого курса, обвинять за сломанное детство и перчеркнутое будущее было просто и в какой-то степени легко, ведь нет ничего приятнее, чем перекладывать на кого-то ответственность за собственные беды. Драко с самого рождения не считал себя трусом, скорее, хитрецом, и эта уверенность росла и крепла вместе с ним, однако сейчас… Чёртова Гермиона Джин Грейнджер умудрилась что-то изменить в нем, переключить рычаг понимания. Героическая гриффиндорка сломала и починила Драко Малфоя одновременно, и теперь он практически не сомневался, что ненависть всегда была и оставалась обратной стороной любви. Это правило работало как на самой девушке, так и на Люциусе, и потому теперь, будто став меньше, чем за год, старше на несколько лет, слизеринец отчётливо осознавал, что понимал отца. Из воспоминаний не стёрлись жуткие картины прошлого, — и не сотрутся, наверное, никогда, — но Грейнджер открыла ему глаза на обратную сторону медали, ту самую, где даже за самыми гнусными поступками Люциуса скрывались лучшие родительские мотивы.

Размышляя обо всём этом сейчас, волшебник совершенно не заметил, как у входа в спальню скрипнул пол.

— Говорят, любопытство сгубило кошку…

Колдография выпала из рук, и стекло вдребезги разбилось, когда за спиной слизеринца прозвучал холодный голос Лукаса Уокера.

***

Как только за Гарри и Роном захлопнулась дверь, в Больничном крыле вновь повисло молчание. Наверное, уже в миллионный раз за последний час. Двое слизеринцев и гриффиндорка гипнотизировали взглядами пространство, сосредотачивая внимание на отдельных элементах мебели кипельно-белого цвета, будто такая нелепая трата времени могла уберечь от колющего понимания, что это единственный способ хоть на полминуты выбраться из всего этого хаоса. Со стороны все трое, вероятно, выглядели так, словно погрузились в единый тяжёлый мыслительный процесс.

Впрочем, на самом деле так и было.

Блейз Забини сопоставлял факты, поражаясь собственной невнимательности и недогадливости, а в процессе отчаянно пытался придумать срочный план спасения лучшего друга. Пенси Паркинсон неожиданно для самой себя поняла, что выбор Драко не слишком-то её удивил. Она, как и Рон, давно заметила изменения в поведении Драко и сопутствующие им атрибуты в виде повсеместных и почти незаметных «переглядок», постоянных исчезновений, появлений все новых и новых глубоких порезов на руках юноши, которые всегда совпадали по времени с теми днями, когда Грейнджер приходила на уроки с перебинтованными пальцами. Все это происходило слишком часто, повторялось из раза в раз, а потому напрочь лишалось возможности оказаться простым совпадением. Это безумное предположение давно ютилось в подсознании слизеринки, но та до последнего не могла принять то, что оно более чем реалистично. Сейчас же все догадки складывались в единую картину, а вполне настоящая гриффиндорка на соседней кровати была живым тому доказательством. Сама же Гермиона, казалось, не могла думать уже ни о чем. Да, проблемы появлялись и раньше, а на протяжении этого учебного года они стали неотъемлемыми частями её жизни, но сейчас складывалось впечатление, что их навалилось слишком много. Неделя, проведённая в напряжении, завершившаяся уходом Драко навстречу собственной смерти врагу, непроходящее чувство вины за судьбу слизеринца, которая, вероятно, предрешена, а теперь ещё и обожженая нога, как-то неожиданно отошедшая на второй план среди других неприятностей — все это навалилось на плечи так резко и одновременно, что хотелось просто заснуть и не просыпаться. Отгородиться от внешнего мира, полного боли и страданий, за плотной стеной обители Морфея. Не думать о том, что Забини прав, а она сама, возможно, подтолкнула того, кого любила, к неминуемой гибели.

«Господи, Гермиона, да хватит уже! Если ты сведешь себя с ума, то уж точно ничем не поможешь Малфою!»

— Я должна что-то сделать, — не выдержала гриффиндорка, первой нарушив тишину. Видит Мерлин, если бы молчание продержалось в Больничном крыле хоть минутой дольше, девушка начала бы расплачиваться за несговорчивость собеседников потерей остатков собственного здравомыслия. — Мы не можем сидеть и ждать.

— Салазар, Грейнджер, уймись. Просто сиди здесь и не высовывайся, — раздражённо бросил Забини, начав лихорадочно вышагивать круги из стороны в сторону, из-за чего девушке стало казаться, что каждый скрип пола под подошвой его туфель скручивает её нервы в узел и ударяет током.

Пенси, сидя на противоположной от Гермионы кровати, смотрела то на друга, то на сокурсницу, будто задаваясь немым вопросом: на чью же сторону встать? Становиться свидетельницей очередного конфликта не было ни желания, ни сил, а угроза назревающего скандала становилась все реалистичнее и реалистичнее.

— У тебя болит нога, — не без доли рациональности напомнила Паркинсон, всей душой надеясь на то, что ожог ядом аконита в глазах Гермионы является достаточной причиной для того, чтобы не кидаться на амброзуру и прислушаться-таки к холодной логике, а не к пылающим эмоциям. К слову, о чувствах. От проницательных темно-зелёных глаз девушки не укрылось, что пострадавшая героиня войны покраснела, как делала всегда, когда сильно злилась или смущалась, и если к первой реакции сейчас был причастен Блейз, то к последней всё чаще имел самое что ни есть прямое отношение Драко. — Помфри ни за что не согласится выпустить тебя отсюда.