— Об этом и речь! Потому что ты-то должен понимать, что никого там не было! Какая разница, что я могу увидеть — ты всегда должен помнить, что этого не было и нет!
— Но ведь…
— Не было никого! Я тебе сколько раз говорил, что у меня чертовы галлюцинации, этого ты в упор не хочешь запоминать, да?! Проклятые галлюцинации, и под их действием я снова видел ее, эту мерзкую бабу, которой постоянно чего-то от меня нужно. Она смотрит на меня, протягивает руки, уверяет, будто знает меня лучше всех на свете, будто мы с ней когда-то были вместе, но я-то ее не знаю! Не хочу ее знать! Что бы она ни говорила — не помню я ее, чтобы своей отдельной головой! Мне она не нравится, я с ней ничего общего не имел и иметь не хочу, и мне надоело, что она всё время на меня таращится да ползает по следам, эта гребаная дура! Я не хочу верить, будто она хоть сколько-то настоящая, будто она призрак или что-то там непонятное еще — пусть она остается хреновой галлюцинацией в моей хреновой больной голове, потому что… Потому что это не так страшно, как думать, будто она всё же есть, она говорит правду, и я должен для чего-то всё о ней помнить, когда я точно знаю, что появился на свет в этой лаборатории и не видел больше никогда и ничего…
Он был уверен, что Уолкер на этом ответе не успокоится: начнет доказывать, будто галлюцинации видеть плохо, будто это он и только он один в их появлении виноват, будто за это нужно неминуемо наказать или прочитать с три десятка сраных лекций о том, какое он не оправдывающее всеобщих ожиданий дерьмо, но седой шут почему-то…
Почему-то, к вящему недоумению Второго, резким ударом снижая трезвость и без того блеклой слабой мысли, поглядел решительной серьезной серостью, размыто-дождливо кивнул. К еще большему изумлению, открыв рот, решил не приносить выговор о соглашении или не соглашении, а просто-напросто взять и зачем-то…
С какого-то черта извиниться.
Вообще ни за что извиниться.
— Прости меня, славный. Я всё-таки понимаю… могу понять тебя лучше, чем ты обо мне думаешь. Раз ты говоришь, что призрак этот — галлюцинация, то пусть он и остается галлюцинацией да оставляет тебя, наконец, в покое. В принципе, большего мне от него и не нужно. Знаешь, я… — улыбка появилась на губах точно так же неожиданно, безумно, не к месту, к грохоту бухнувшего детского сердца, — я уверен, что когда мы с тобой выберемся отсюда — все твои видения со временем прекратятся сами по себе: для них попросту не останется ни сил, ни времени, ни места, ни причин, а я сумею увлечь тебя куда как более интересными вещицами, чем всякие там картинки в сознании томящегося бездействием рассудка. Жизнь может быть очень увлекательным занятием, Юу. Если только позволить кому-нибудь научить тебя ее вкушать.
Что сказать на это — Юу уже просто не знал.
Устало приоткрыл рот, подмял друг под друга губы, пошевелил на пробу языком, почувствовав, что тот невыносимо сух, невыносимо хочет пить, невыносимо колется обо все те непривычные слова, которые мог бы сказать, хотел бы сказать, но…
Пока, вопреки всем тщедушным стараниям, не научился их обзывать, вяло тешась тем, что когда-нибудь.
Когда-нибудь…
— Заткнись ты… — тихо и скорченно-смущенно, проглотив вместе с безжизненной слюной растаявшую злобу, буркнул он, отводя взволнованный посиневший взгляд. — Заткнись, чокнутый придурок… Понятия не имею, о чем ты постоянно треплешься, и иметь его не хочу… Просто заткнись, пока я тебе не вмазал… И не думай, будто я не могу! Усек…?
Уолкер, скотина, закашлялся — подавил чертов смешок, прикрывшись выгодной теперь знойной пустынностью двух горящих ртов. Встрепенулся, улыбнулся нахальными всевидящими глазищами и, безнаказанно потрепав Второго по голове, согласился:
— Конечно, славный. Конечно…
Так легко и так по-своему серьезно согласился, будто всё, чем сыпал глупый синтезированный мальчишка Юу, не было такой же синтезированной несусветной глупостью.
☢☢☢
Пить хотелось всё больше, сил оставалось всё меньше, и когда внутренние часы Аллена с треском сбились с заведенного проторенного курса, разломились, взорвались, заскрипев сухой-сухой осью, на пути им — впервые за всё время непрерывной утомившей ходьбы — попалось более-менее пригодное для коротенького привала местечко.
Трубы продолжали тянуться обширными заглатывающими жерловинами, трубы уводили теперь вправо и дальше, делясь на гнездовые ячейки, ныряли разом в три подвернувшиеся стороны, а с проигнорированного их ходом левого борта, обложенный бетоном, выкарабкался мелкий, в меру уютный закуток, представляющий из себя самый обыкновенный угол из камня, а не железа, сборище новых миниатюрных трубных водостоков, тянущихся не вширь, а строго и перпендикулярно вверх. Несколько вентильных кранов, рычаги для регулировки напора воды, бесконечный слой облепившей пространство ржавчины, утолстившей пласт железа на несколько фальшивых сантиметров. Вокруг — ворох перевернутых картонных коробок, наполовину успевших сгнить, да болтающиеся над головой лампочки в цепочной проводке; причудливое местечко выглядело так, будто кто-то когда-то специально обустраивал его себе под спальный участочек выдранного с кровью мира, тоже вот так вот спасаясь от живущих в лабораторных бараках чудовищ.
Впрочем, приглядевшись, Аллен обнаружил на стенах ряби слепых полос, отпечатавшиеся в камни истязающие в агонии ногти, въевшиеся в бетон волосинки, и ощущение уюта быстро и безвозвратно ушло, однако же тело настолько устало, сердце настолько ломилось под выматывающим напряжением, а руки настолько откровенно отваливались, что воспротивиться соблазну он, вопреки всем доводам здравого смысла, понукающего двигаться дальше, не смог.
Сгрудил удивленного Юу на ноги, подергал за ламповые ниточки, в изумлении и приподнявшемся расположении духа обнаружив, что те резво разожглись бледновато-желтым свечением, будто увеличившиеся в размерах опухоли-звезды на небесном рентгенном теле. Довольный, настороженно заглянул в притаившиеся возле края откоса коробки и с еще большим изумлением обнаружил, что те полны не ожидаемыми химикатами или человеческими костистыми запчастями, а обыкновенными промасленными тряпками да…
Бумажными книгами в полуразвалившихся твердых переплетах.
Нагло осмелившись предположить, будто кто-то могучий, улыбчивый и поддерживающий наверху оказывает им свое содействие, Уолкер, задумчиво поглядывая на молчаливого угрюмого мальчишку, вытряхнув те как следует, расстелил на полу бело-серо-зеленые, вследствие оказавшиеся вроде бы врачебными, найденные простыни. Сложил их одна на другую, отодрал комки прицепившейся пушистой плесени, прогнал горстку завозившихся жуков, стараясь не реагировать на брезгливую ошарашенность на вытянувшейся мордахе Юу, и, поведя в сторону рукой, пригласил маленького похищенного гостя располагаться в таком же похищенном «доме», плохо уже понимая, что такое причудливое да ребяческое начинает вытворять, погружаясь в воспоминания о минувшем беспризорном детстве, когда каждая найденная вещица тащилась в нагретое гнездо, а из плесени вязались ниткой забавные согревающие игрушки.
Юу ломался долго, Юу дулся и куксился, всем видом показывая, что к той категории, из которой вымахал дурной Уолкер, не принадлежит и принадлежать не будет. Косился назад, будто припоздало осознавая, что он временно свободен и может попытаться отсюда удрать, а потом снова менялся в лице, тускнел, пялился на Аллена с неприязненным подозрением, но в конце всех концов кое-как прекратил бараниться, подтек к застеленному простынями льдистому полу, устроил на «ложе» тощее костлявое седалище, в порыве брезгливости удерживая руки в спасительной невесомости.
Поерзал, прикидываясь, будто пытается размять затекшие от длительной недееспособности ноги, и всё равно каким-то чертом выдавая с потрохами то, что на самом деле продолжает мучиться прирастающей к искалеченной культяпке рукой; Аллену, еще только что улыбающемуся да игриво щурящему глаза, резко сделалось под мальчишеской возней стыло, болезненно, холодно там, где должен гореть теплом личный солнечный круг пересекающихся артерий, и слова против воли, против непреложного негласного табу, напросились на губы сами, опускаясь на хлипкие мальчишеские плечи ласково поклевывающими галками-пересмешницами:
