— Тот пузырёк…

Я кручу пузырек в руках. Открываю, подношу к носу.

Внутри отличный, самый лучший согревающий чай на травах.

====== Сон не для варга-4 ======

ЛАЙЛ ГРОСКИ

Бутылка виски — тварь подлая и пустеющая до огорчения быстро. Я к ней прикладываюсь, как к лучшей возлюбленной, а она предает. Нет бы — затуманить разум, макнуть в блаженное забытье, пробудить внутреннего визгуна — вечный инстинкт…

Грызун мертв. Внутри нет визга, ничего не царапается — оно и понятно, поместье вообще-то не блещет жизнью. В поместье остались только шорохи, осторожные шепоточки теней, сквозняки и паутина. И одинокая крыса, которая мыкается по углам и ждет не дождется, когда настанет ее очередь уйти.

Я.

Во мне закипает сухое, равнодушное, отстраненное веселье — странно, я-то полагал, что до жути боюсь смерти. Оказалось, я плевать на нее хотел. Я даже напеваю себе под нос какую-то ярмарочную песенку — в надежде, что эта тварь на нее выскочит, и мы с ней обнимемся напоследок.

Все, что нужно, у меня для объятий есть. Бирюзовый камень, который я вынул из мертвых пальцев Мел. Бабочка на потертой куртке — пришлось позаимствовать у дочки, чтобы подпустить как можно ближе и выдержать хотя бы первый удар — во время которого я сожму пальцы и активирую сферу. И хрупкий пузырек, который обязательно разобьется, как только я упаду. И выжжет сферу, меня и мортаха из истории Кайетты.

Эй, как тебя там, дружище? Не хочешь обняться? Очень надеюсь посмотреть тебе в глаза, когда ты ударишься о защитную сферу и поймешь, что к финишу мы с тобой успели одновременно. Наверное, это как продуть карточную партию, имея на руках одни козыри.

Одинокая крыса неспешно наворачивает шаги по выстывшему коридору — почти что своего дома. Хотя когда это у крыс был дом? Эти твари — ну, то есть, мы — умеют только портить, обращать в труху, прогрызать…

Очень надеюсь, что мне удастся кое-кого превратить в труху до того, как он переломит мне хребет. Или даже после. Крысы живучи, и я точно знаю: это будет пламя, для меня и для мортаха. Почти такое, как создавала дочка.

Горя нет. Мы с ним договорились насчет графика посещения моей чувствительной натуры: оно обещало явиться попозже. Я собираюсь обогнать его и уйти к своим раньше. Я не знаю, что там есть, в Водной Бездони, но хорошо бы догнать Кани с Десмондом на полдороги — сказать им пару ласковых за то, что не попрощались. И рассказать, как разделался с мортахом. Такое они не пропустят — вот уж точно.

Я иду по пустынным коридорам, пропитанным сквозняками — будто гонюсь за ними, ушедшими, и идти приходится быстро, потому что образы как-то истончаются, ускользают из памяти. Я не могу вспомнить смех дочки и голос Крысолова, не вспоминается: у Мел глаза карие или голубые? А Нэйш — он, вроде, птицами интересовался или чем-то таким тоже с крыльями?

Откуда-то я знаю, что это не виски, и что если я еще промедлю — они уйдут от меня насовсем, растворятся, и я не смогу их догнать, и потому мне нужно быстрее…

— Где ты, — шепчу, вслушиваюсь в сквозняки, и уже бегу по коридорам, гонюсь за проклятой тварью. — Где же ты?!

Не смей, слышишь, не смей уходить, когда их нет, давай же, иди сюда, сейчас мы с тобой славно обнимемся, тебе же с самого начала был нужен я, так? Как там говорила Мел — убивает всех, кроме одного человека, того, которого с чего-то назначает главным? Рихард наверняка догадался — потому и попытался выйти один на один. Думал предотвратить резню. Он же не мог представить, что нашего мортаха съездили чем-то тяжелым по голове, и главным он выбрал меня.

А теперь вот ходит поблизости и следит: я на себе все время чувствую этот взгляд, насмешливый, чуть снисходительный и совсем не звериный. Он изучает. Ему интересно, что будет делать тот, кому больше не за кого умирать.

И он ускользает от меня каждый раз, проклятая, безжалостная тварь, как будто точно знает, что я сделаю. Знает, что когда они начнут уходить от меня все дальше, я разобью флакон с зельем пламени у своих ног, потому что мне скорее нужно за ними, и это важнее всего, даже мести.

Нетерпеливо роюсь в ворохах памяти, чтобы вспомнить ускользающее — цвет волос Кани, имя ее женишка-Крысолова, бойкую девчонку, которая любила животных, и того охранника с Рифов, он, вроде как, варг еще. Память все подсовывает что-то не то, неясное, неважное — улыбается женщина из трактира, из угла машет Инесса из пансиона, но я отмахиваюсь от них на бегу, бегу опять по коридорам, плутаю и не могу найти, не могу вспомнить, и значит, мне нужно поторопиться.

Я даже уже достаю склянку, когда прохожу мимо Малой Гостиной и вижу ее в кресле. В клетчатой рубашке, каштановые волосы чуть растрепались, лицо задумчивое — Гриз Арделл сидит и ждет меня над своим дневником.

— Привет, Лайл, — говорит она тихо. Еще один призрак, но с этим хоть приятно поболтать.

— Ты же ушла в свой лучший из миров. Нет разве?

— Ушла. А ты собрался следом?

— Ну, зависит от того, как оно там обстоит. В лучших мирах. Как оно там, а?

— Нормально, — говорит Гриз Арделл. — Только вот сны… но это всегда. Когда уходишь не попрощавшись.

Я кручу в пальцах бутылочку со взрывчатым зельем. Стены шепчут: «Давай, пора» — но желание поболтать с Гриз Арделл напоследок сильнее.

— К слову, знаешь ли, наши были полны возмущения насчет этого. Из-за того, что ты простилась только с…

Как же его, этого нашего исключительного?

— С вами — не могла, — она поднимается и останавливается у окна. Смотрит на неприветливые сумерки. — Мне ведь нужно было уходить, а вы бы обязательно заставили бы меня остаться. Даже не говоря об этом вслух. Даже просто стоя рядом. Знаешь, иногда нужен тот, кто может просто отпустить. А иногда — тот, кто может просто позвать.

— У меня таких нет, — говорю я и выжимаю кривую, жалкую, крысиную усмешку. — Я, знаешь… больше никого нет. И меня тоже. Тебе лучше уйти и вспоминать нас только в снах — так будет лучше, а?

— Есть сны, которые вернее яви, — задумчиво отвечает Гриз Арделл. — Только вот это все равно лишь сны. Проходя сквозь которые, идешь к тем, который ждут тебя.

Идешь куда? Я не успеваю спросить ее. Сжать свой пузырек-талисман тоже не успеваю. Гриз Арделл улыбается от окна и продолжает тихо:

— Иногда мне кажется, что вернуться к тем, кто дорог тебе, можно откуда угодно. Из другого мира, из сна… Лишь бы звали.

А потом она испаряется. Просто уходит в никуда, как-то буднично и очень деловито, не как призрак, а как визитер, у которого на сегодня еще тысяча, тысяча дел, и шататься по чужим снам — только одно из них.

Я медленно протягиваю руку. Ставлю на столик маленький фиолетовый пузырек, который может обратить в пепел пару зрелых мантикор. Потом сажусь прямо на пол и невозмутимо смотрю в дверной проем.

Там маячит силуэт ростом мне примерно по пояс. Он кажется почти прозрачным, только на крысиной морде горят алым две точки — приказывают.

Прямо-таки создание из кошмаров.

— Ни черта ты мне не сделаешь, — говорю я и ухмыляюсь в рожу мортаху так безумно, что алые точки на миг потухают. — Тебе же нужно, чтобы я захотел умереть. Чтобы я сам это сделал. Я не захочу.

Открывает пасть — шипит что-то вроде: «Захочешшшь…» Ступает в комнату, на ходу перекрашиваясь в серо-бурую масть, шуршит длинным хвостом, не спускает алых глазок.

Глазки говорят мне, что я чокнулся. Глупо верить, что явь — сон. Глупо верить, что сны — явь.

Но в моих снах они были живы, они звали меня — и ненормальная вера рождается в груди и меняет сны и явь местами. Мертвые лица призраков уходят.

Где-то здесь, совсем рядом со мной, они все — живые.

— Меня не бросят, — говорю я, когда длинный хвост задевает мою руку, оставляя рубец.

Где-то пропела дудочка Крысолова — и тварь вздрогнула, бросила испуганный взгляд.

— Они придут за мной, — шепчу я, когда она прыгает, щелкает клыками, замирает напротив моего лица. — Неважно, сколько нужно ждать.