— Ахата-ннэтэ, Рихард, иногда я думаю — боги не зря наделили тебя при рождении такими белыми волосами! Тройная порция антидота и сверху сердечное — да ты просто мог его убить!
— Но вместо этого…? — вкрадчиво обозначает начальство, которое только что обозвали блондинкой.
— Вместо этого спас ему жизнь. Вы замедлили отравление, но оно все равно идет слишком быстро.
Это-то да. Обычно при укусе веретенщика человек и укуса-то не ощущает. И потом еще пару часов вполне способен думать и говорить — а уж после начинает впадать в сон, который переходит в смерть и от которого есть только одно развеселое лекарство.
— Так что с ним сейчас? — хмурится Зануда.
Конфетка хмурит брови-дуги и теребит края цветастого платка.
— Он пока только спит, сладенький мой. Вот только это тяжкий сон — черный сон, какой обычно приходит через луну-две, а в нашем случае пришел уже сейчас. Может, он и очнется от кошмаров, но…
Пухлик, видно, подслушивает, потому что подскакивает с готовностью. Продирает глаза и садится на кровати. И с легким таким блаженным удивлением осматривает нашу порядком обалдевшую компанию.
— Рихард, дружище, — произносит на удивление ясным голосом, — мне нужно тебе кое-что сказать.
Нэйш поднимается из кресла, подходит и наклоняется — и Пухлик сообщает ему прочувственным шепотом:
— Мы похоронили тебя под чудесной яблоней, можешь не волноваться. Все было в лучшем виде.
Потом Гроски, умиленно улыбаясь, треплет Синеглазку по щечке. И падает на подушку, выражая лицом, что все — он сполна выполнил свой долг.
— Под яблоней? — переспрашивает Нэйш после секундного молчания.
На улице в ответ насмешливо и хрипло каркает ворона.
— Мне, пожалуйста, такие же кошмары, — бормочу я себе под нос. Жри их всех мартикора, какие ж все медленные, а мне еще нужно проверить, задали ли корму единорогам, которых только вчера от контрабандистов доставили. — Ну? Чего торчим? Какое есть лекарство от этой дряни?
Зачем я спрашиваю — и сама не понимаю. И без того всем известно, что противоядия против яда ложного василиска еще не изобрели. А лекарство — одно: поцелуй того, кого любишь. Ну, или кто тебя… в общем, не сильна я во всех этих дурацких штуковинах.
— Эй! — Балбеска вздрагивает и смотрит на меня так, будто ее только разбудили. — Давай быстрее. Что твой папаша любит?
— Пиво, — без малейшего промедления выдает подросшее дитятко.
Пухлик, кажется, всхрапывает что-то требовательное, но больше никак себя не проявляет.
— А кроме? — отметаю я желание посмотреть, как к Пухлику приложат бочонок с пивком.
Балбеска трясет головой и пытается настроиться на лад мыслительный.
— Ну, кроме булочек с изюмом… еще — меня, но это факт малоизвестный и непроверенный…
— Может быть, — мужественно вставляет Зануда, — есть смысл обратиться к твоей матери?
Ворона за окном выдает залп оглушительного «Каррр!»
— Лучше уж пиво, — решительно высказывается Балбеска. — Нет, если мамочку приложить к папочке — он, может, и встанет, но только чтобы сигануть в окно и оказаться от нее подальше. И я вообще не поручусь, что мы за папочкой не последуем.
Взгляд Зануды полон праведного сомнения. Лично я так не сомневаюсь. В конце концов, раз эту дамочку уже приложили к Гроски — а в результате получилось это вот рыжее недоразумение. На такой риск лучше не идти.
И вообще, тут намечается еще один вариант, в своем роде.
— Аманда… может быть, нам отвернуться? — выдает Синеглазка после насыщенного молчания.
Конфетка впивается в него взглядом, в котором явно видно какое-то проклятие нойя. А этот продолжает, причем рассматривает при этом потолок. С самым невинным видом:
— Мы можем даже выйти из комнаты, не так ли? Думаю, все согласятся с тем, что вас лучше оставить наедине в такой момент. Если вдруг тебе нужно собраться…
Ага, а Пухлику, небось — войти в роль Спящей девы из детских сказочек.
Балбеска подхватывается и распахивает глазенки с надеждой. Зануда тоже оживляется — намечается что-то вроде всеобщего ликования. И тут Конфетка качает головой.
— Медовая моя… я не смогу помочь.
Балбеска хлопает глазами с непониманием. Смотрит на Конфетку, потом на отца.
— Но вы же с ним… того. Я думала…
— Те, кто дарит друг другу ночи, необязательно влюблены, дорогая. Будь это укус обычного веретенщика — тогда, может быть, хватило бы моего поцелуя. Сейчас, в этом случае — не хватит.
— Можно же попробовать, — не сдается Балбеска. — Ну, не знаю, вдруг папочка был в тебя глубоко внутри по уши влюблен, и это все-таки сработает.
Конфетка улыбается Пухлику, который невозмутимо посапывает на кровати.
— Я так и подумала. А потому уже попробовала пробудить его. Сразу же, как вы доставили его и сказали, что это веретенщик.
— Правда? — нежнейшим образом спрашивает Синеглазка.
Ну да, Конфетка тогда минутки на две осталась с Гроски, пока Синеглазка выдергивал Зануду с Балбеской, а я носилки сворачивала. Наверно, тогда и чмокнула, только это не сработало. Да и вообще, что взять с нойя.
— Я буду искать противоядие, — голосок у Конфетки становится совсем карамельным. — Я работала над составом, который пробуждает после укуса веретенщика… раньше. Может, если Премилосердная Целительница будет к нам милостива…
Звучит это так, будто мы можем помахать Пухлику ручкой и придумать ему запись в Книгу Утекшей Воды.
Зануда хмурится и постукивает пальцем по носу. На физиономии Зануды — сдержанная досада и огромное «Невовремя».
— И как назло — конец месяца, — бормочет он настолько не в тему, что к нему оборачиваюсь даже я. — Что?! Кто-то же должен подумать и о питомнике. Закупки, перевозка животных, сведения о разведении, оплата наемным вольерным, да еще эти благотворители — их визит уже месяц планировался, а явятся послезавтра! Мы не знаем, когда Гроски будет с нами… прости, Кани, но существует вероятность, что его вовсе не будет с нами! Я ведь… я не представляю себе даже объем всего, чем Гроски занимался, а если там требуются срочные решения… а переписка?! Я вел переговоры, но я же не…
Конфетка, покачивая бедрами, прогуливается к заставленному склянками столику. Сует в руку Зануды стакан с зеленым мятным успокоительным настоем. И выпевает сквозь зубы:
— Думаю, это дело главы «Ковчега». В конце концов, Лайл лишь заместитель, не так ли?
Все какое-то время дружно вспоминают, кто у нас глава. Потом Балбеска начинает нервно ржать.
На лице Синеглазки медленно выступает приговор тому невообразимому мерзавцу, который отобрал у него заместителя. Могу об заклад побиться — он-то вряд ли даже знает, сколько животных у нас хотя бы в ясельной части.
— Могу поспорить, у тебя прекрасно получится, — утешает его Балбеска. — Ты прямо создан для бумажной работы: усидчивость, терпение, методичность. Это же как бабочек препарировать, а?
Нэйш устремляет на Зануду пристальный взгляд, который говорит: и этот не увернется. Тербенно со вздохом кивает — мол, чем могу.
Балбеска хрюкает со смеху, Аманда качает головой и даже Пухлик как-то подозрительно всхрапывает. Будто говорит: «Ну все, конец питомнику!»
Похоже, мне нужно срочно нарыть откуда-то того, кто может расцеловать Гроски до его благополучного оживления.
ДИАМАНДА ЭНЕШТИ
До вечера я блуждаю по лекарской, словно легкий ночной ветерок, свободный и неприкаянный. Перебираю корни сердечника, и высушенные плоды дурманящих мантикорьих ягод, склянки с перетертыми мандрагорами и с ядом болотных гадюк, и со спорами диковинных светящихся грибов с окраин Хейенских болот. Я ищу — чем можно пробудить его, кроме…
И я не нахожу.
Вливаю в него антидоты — самые разные. Иногда они не действуют совсем, иногда заставляют его задышать чуть чаще и приоткрыть глаза — но он смотрит сквозь меня, не узнавая, не понимая… он там, в своем сне. В черном, страшном сне, из которого вырывает только любовь.
— Может, и не только, — говорила мне Гриз Арделл, когда мы с ней размышляли о веретенщиках. — Никто не знает, что им является в этих снах, из которых они не возвращаются. Они ведь не помнят их, если пробуждаются. Может, это настолько страшно, что у них не хватает сил проснуться? Или настолько же чудесно? В любом случае, нужен какой-то рывок, чтобы преодолеть это состояние, и кто сказал, что это может быть только любовь или ее оттенки? Долг, дружба, родственные чувства… кто знает, что было испробовано, а что — нет? Мы же не знаем, насколько достоверными можно считать свидетельства — да и сколько этих свидетельств?
