А вечером вот грянуло.
— …отдала ясный приказ: только забрать! — Надеюсь, до рукоприкладства не дойдет, — весело вещает Балбеска, и по моему лицу видит, что мне как раз очень хочется, чтобы дошло. — Да ладно тебе. Бойцовым устранение светило, а так хоть живы. Сама ж знаешь, что процент тех, кого можно вытащить… Молчу, соплю, воинственно наглаживаю серого пушистого Боцмана. Паршивая логика устранителей — давай все да сразу. Да, с бывшими бойцовыми приходится работать месяцами, иногда — годами, только вот потом это — они. Раскрывшиеся, вышедшие из мучительных внутренних клеток. А не эти огрызки с сознанием месячных котят. — И все до одного помешаны на Гриз, — добавляет Конфетка и потягивается, как кошка. — Можно только представить себе, о чем он думал, когда погружался в их сознания. — О чем думал, позволь спросить?! — задается тем же вопросом Гриз над нашими головами. Грызи не слишком-то нравится идея десяти бойцовых, одержимых ей до обожания. Балбеска давится чаем, потом хохотом, потом изображает приглушенные рыдания в подушку. Теперь мы избавлены от трех тонн дурацких шуточек. Наверху сердито хлопает дверь. Потом стучит наша. Грызи ураганом проносится по комнате и стекает в последнее свободное кресло. Конфетка тут же снабжает ее чаем и своими тошнотворными сладостями, лопоча, что орать на Рихарда Нэйша — это же отнимает пропасть энергии, кушай-кушай, солоденькая, вот так. Вроде как, все есть для девических посиделок: чай, сладости, кот, подушечки омерзительной лавандовой расцветки. В прежние времена я взбеленилась бы, если б мне предложили так вот вечер провести. Наверное, старею. — Вот какого водного чёрта, — надрывно выдыхает Грызи и рассеянно крошит печенье в пальцах. — По крайней мере, никого не прикончил, — утешает ее Кани. — Можно даже сказать: он был с ног до головы переполнен добрыми намерениями. Грызи смотрит поверх чашки так, будто хочет сказать что-то крайне нехорошее. Я бурчу, что если вдруг Нэйш захочет облагодетельствовать этот мир — надо бы свалить в какой-нибудь другой. — Может, это просто его способ привлечь к себе внимание, — нежно выпевает Конфетка, и яда в улыбочке — ну только капелька. — Знаешь… некоторые шнырки украшают шкурку цветами, снежные совы топорщат перья… — А алапарды метят, — отрубаю я. — Если он вдруг обдует коврик — это повод насторожиться. — В случае с этим — уж лучше б коврик… — ворчит Гриз, потом малость оживает и трет переносицу. — Самое дурацкое — что при нужном руководстве из его метода могло бы что-нибудь выйти. Направление верное, а возможности так вообще ошеломительные. Убрать лишнюю агрессию, не так топорно, переубедить… Так нет же, полез самостоятельно. Пятый год, чтоб его мантикоры в болоте сгрызли. Всегда знала, что у Нэйша мозгов как у пятилетки. — Пятый год, сладкая? — К пятому году настоящего обучения варг начинает как следует осознавать свой Дар. Обычно это лет десять-двенадцать — когда начинаешь постигать ответственность в полной мере… и пробуешь установить границы возможностей. Самопознание, — Гриз усмехается, — даропознание. Хочется выйти за пределы того, что изучали, все пробуют по-разному. Кто-то смотрит глазами птиц, мальчики пытаются почувствовать себя хищником-следопытом, всё ново, все наконец всерьез, это не просто то, к чему тебя тихонько готовили с детства, это целый новый мир. Безграничность. Рихард принял Дар пять лет назад и смирился с этим не сразу. А теперь вот с ним сроднился и осознал — какие это возможности. Так что он как раз примерно на том же уровне пятого года… Угу, только вот у нас тут не десятилетка-варгеныш, который только-только начал познавать окружающий мир. У нас тут вроде как Истинный Варг в самом расцвете сил. — А ты будешь с ним работать, как ваши наставники — с ученичками пятого года? — интересуется Балбеска, блестя глазенками. — Что они там практикуют — поставить в угол, заставить драить вольеры после яприлей или принимать ванны с гидрами? — Выработка дисциплины и ответственности, — усмехается Грызи хмуро. Все разом фыркают в свои чашки. — В любом случае — его Дар настолько непредсказуем, прихотлив и… безграничен, что учить его чему-то… В некоторых простейших техниках он до сих пор на нуле. Зато временами творит такое, чего не могли представить наши старейшины. Не говоря уж о том, что послушание для Нэйша — пустой звук, какое уж тут обучение. Грызи, видно, думает так же, потому что выговаривает, задумавшись: — В сущности, чему я вообще могу его учить при таком раскладе… Мало было ей двадцати шести сопливых-варгов учеников — так еще этот полный курс никак не закончит. — Просто надо сменить методы, — не сдается Балбеска. — Он как-то рассказывал, что в секте Жалящих за невыполнение задания тебе привязывали одну руку к телу, а товарищи отрабатывали по тебе удары. Можно усовершенствовать метод и привязать обе руки. И брать с желающих плату — я б точно записалась на такую отработочку. — Многие из нас запишутся, сахарная, — ласково мурлычет Конфетка. — Мел, дорогуша, а что у нас с тем болотным сторожевым? Наконец-то стоящая тема. Потому что Морион просто душка. На теле у него несколько шрамов — следы жестокой дрессуры, а так он просто образцовый страж питомника — дружелюбный, умный и до ужаса понятливый. Ему бы речь — он бы изъяснялся получше наших вольерных. Единственный повод меньше ненавидеть Нэйша сегодня — как раз Морион, которого он мне всучил сразу по приезде. — Перебежчик от господина Баскера, — прошуршал, ухмыляясь. — Кажется, решил устроиться на работу в питомник. Думаю, вы с ним найдете общий язык. Тогда еще безымянный болотный сторожевой прижимался боком к ноге Нэйша и поглядел тоскливо. И я прямо утонула в каре-золотистых глазах: там без всякого варжества можно было увидеть и дрессуру, и внезапное осознание: хозяин — не хозяин, а на самом деле вот оно — настоящее божество, а теперь вот — неужто отдают… — Какого… — сказала я. — Он тебя выбрал. Пошел, как тот солдат из легенды — за которым явилась Перекрестница, и он отправился за ней, позабыв свой долг. За чем-то высшим. Чтобы служить и отдать душу. Он за тобой пошел, предавая и отдавая себя — а ты приволок его ко мне? — У животных, с которыми я имею дело, обычно недолгая жизнь, — тихо сказал Нэйш. Подтолкнул пса ладонью. — Те, кем занимаешься ты, обычно живут несколько дольше. Я приказал ему исполнять твои приказы, но если возникнут проблемы… На этом моменте я уже не слушала, потому что отыскивала у себя в сумке вяленое мясо и раздумывала — как бы мне назвать красавчика-сторожевого. Морион — умница, косился вслед Нэйшу, но даже не делал попытки дернуться за ним. И потом ходил рядом, мгновенно запоминал, кто тут свои, внимательно осматривал сквозь клетки животных-питомцев, познакомился с Гриз (приветственно поцеловал ей языком ладонь). Йолла, небось, и теперь оторваться от него не может: он с первого взгляда распознал в Мелкой мою помощницу и даже хвостом в ее сторону вильнул. Чудо, одним словом. Не то что несчастные, оболваненные создания, которые расстилались под ноги Гриз. Балбеска уходит первой, щебеча что-то про дочку и своего муженька. Потом растворяется Конфетка, напевая под нос о нойе и горячих ночах. Грызи продолжает сидеть с выражением мрачного упорства на лице — не всем в гостиной везет в отношениях. Мне, например, больше всех везет: пушистое пузо Боцмана греет живот снаружи, изнутри — имбирный чай, никаких придурков с любвяшками на горизонте. Наконец-то обсуждаем с Грызи планы расширения ясельной части и птичника, делимся проектами как в старые добрые времена. Под бой часов и ночные песни яприля. Даже дремота подкрадывается. Потом вижу, как что Грызи не только нахмуренная и задумчивая, но еще и прислушивается к чему-то. — Сквор запел, — говорит потом тихо. — Слышишь? Подрываюсь, скидывая с себя кота. Сквор — горевестник дрессированный, с изрядной чуйкой. В прежние времена так и вовсе мог предречь из клетки — кому из уходящей группы грозит наибольшая опасность. Потом подругу потерял и предрекать перестал, зато научился требовать жратеньки.
А недавно вот петь выучился. Как и положено его братии — на беду.