Хотя какая видимость! Видок — как у пьяницы записного: хитон перекосился, в волосах травы из изголовья полно, вместо гиматия то амфора, то шлем подворачивается… А вот сновидение пришло как должно. Как полагается — укутанное с ног до головы, только медная прядь высовывается из-под капюшона да кончик любопытного носика.

Глаза она прячет — не осмеливается взглянуть на мятое величие.

— Подойди. Можешь смотреть.

Как, спрашивается, нужно разговаривать с собственным сновидением? Аэды — те, может, вернее сказали бы, а мне как-то ничего не воображается. Сижу на шкурах. Смотрю снизу вверх на закутанную в плащ дочь Деметры Плодоносной, мою будущую невестку, Кору… и в глаза — огненно-бронзовым маревом наотмашь. Каскадом волос, танцем, песней, улыбкой — из памяти.

И хихиканье — почему-то кажется, что торжествующее — Прях. А вслед за этим осознание: я не удержусь.

Она станет женой Ареса. Но быть с ней рядом, в одном дворце — да что там, на одном Олимпе — это будет слишком для меня, и однажды я не стерплю, дам себе волю, отберу у сына то, что сам ему и вручил сегодня — может, на час, но отберу, чтобы хотя бы час владеть чем-то, чем мне нужно по-настоящему…

И тогда все закончится. Перестанет рокотать отдаленное «Будет, будет, будет» в висках.

Арес никогда не простит мне — и меня свергнет сын.

Та, из-за плеч, предупреждала верно: мне не стоило видеть Кору, потому что я невольно сам запустил жернова, которые перемелют меня в труху.

Какими словами нужно приветствовать ту, из-за которой тебя свергнут?!

— Зачем же ты меня искала, о Кора?

— Я… дядя, то есть, Владыка… я, в общем… вот.

Тихо упал плащ с обнаженных плеч — проскользил по нагой, будто мраморной коже. Рассыпались медного цвета локоны — прибойной волной скрыли рифы — высокую грудь.

Вслед за плащом упала моя челюсть.

* * *

Никогда не задумывался — как первый мужчина мог бы смотреть на первую женщину.

Уран — на Гею, например. Когда вот она здесь, а что делать — вроде как и непонятно, в голову три тысячи идиотских мыслей толпой набежало, устроили потеху: скачут друг через друга, на ушах ходят.

Нужно сказать или сделать что-то — да какое вообще что-то, совершенно ясно, что нужно делать, мы боги женатые и нимф не избегавшие, но вот…

Се, внемлите: Владыка неба и суши примерз к полу пещеры и таращится на свою обнаженную племянницу, будто юнец, впервые узревший нимфу на купании. Нет, лучше. Охотник этот, Актеон, о котором рассказывали, что он еще обнаженную Артемиду увидел, за что она его в оленя перекидывал. Вот, наверное, охотник так и смотрел.

Когда уже стал оленем.

Я не удержусь?! В одном дворце, на Олимпе? После свадьбы?!

Да какое тут после свадьбы, когда только сговор был, а невеста — до утра в пещере у будущего тестя… откуда я взял, что до утра?

Вылезло как-то, когда посмотрел. Когда… представил.

— Я не нравлюсь? — прошептала она, потянулась было прикрыться — и отдернула руки. — Подруги говорят, я слишком худая… и еще не совсем вошла в расцвет… Может, у меня грудь маленькая? Или бёдра еще не совсем…

Совсем, о… совсем. Пальцы стиснули, скомкали волчью шкуру, и где-то неподалеку, наверное, полыхнул лес — потому что когда в крови Повелителя Неба кипит огонь — это не шутки.

А у меня в венах сейчас — Пирифлегетон, огненная река, и нельзя двинуться, нельзя шевельнуться, потому что она сейчас в двух шагах — смущенная и оттого вдвойне желанная, и слишком велико искушение ни о чем не спрашивать и ни о чем не думать, а протянуть руку, нырнуть в поток раскаленной меди волос, вдохнуть аромат, получить, что хотел — хотя бы на ночь, плевать, что там будет…

Говорят ведь — дают, так бери, и если судьба приходит к тебе сама.

Если она приходит к тебе сама — это дурной знак.

— Кто тебя послал? — выдохнул я. Остановил ее жестом — она начала было приближаться. — Зевс? Мать? Кто?!

Взглянул в глаза — и увидел следы слез. И страх пополам с решимостью.

Она опустилась на колени прежде, чем я успел запретить ей.

— Я… хотела просить тебя. Молить тебя, Великий Владыка… Потому что, кроме тебя, никто… а больше мне нечем отплатить. Прошу, прими мой дар. И выслушай меня. Прошу…

Тартар бы брал эту пещеру — какая же тесная. Не отстраниться, не отойти… не отвернуться. Только разве что навстречу податься.

Подался — и набросил ей на плечи ее плащ.

— Я бы выслушал тебя и так, Кора. Дочь брата, — невесткой назвать ее так и не смог. Почти дочь — это еще хуже. Дочь брата, дочь сестры, дважды племянница — куда ни шло, можно даже и ласковый тон подобрать — доброго дядюшки.

Заставил ее сесть на шкуры, сам отодвинулся подальше. Сделал знак — говорить.

Я и так сделаю для тебя все, что угодно, Кора… Лучник сделает все для своей стрелы.

 — Поведай же мне все без утайки. Не бойся. О сказанном тобою никто не узнает. Что у тебя за печаль?

— Все говорят, что ты справедлив, — она шептала и прятала глаза, это мешало. Не потому, что хотел читать по взгляду — потому что мне хотелось любоваться ее глазами, пока мы здесь, наедине. — Я уже давно… дядя, я правда давно хотела прийти к тебе, но мать не пускала. Говорила — у тебя сотни более важных дел. Я пыталась уйти тайно, но мои нимфы-подруги меня останавливали… А никто, кроме тебя, не поможет — ведь говорят, что ты еще и милосерден…

И стиснула кулачки, подняла взгляд — два острых изумруда. Отвердела линия подбородка.

— У меня есть избранник, о Владыка. И мы любим друг друга. И это…

— Это не Арес, — договорил я. Кора кивнула — не Арес. Взглянула украдкой — как я там, не разгневался, за луком не потянулся?

Добрый дядюшка все еще добрый. Просто у него тут в сердце какая-то дрянь впилась — ворочается.

Или, может, это ее поворачивают. Медленно, неспешно, безжалостной рукой.

— Мы любим друг друга, — сказала отважная Кора. Не побоявшаяся явиться к тому, кто сегодня объявлял: браку с Аресом быть. — Твой сын — лучший из лучших, Владыка… это честь… но мое сердце выбрало другого. И мы хотим бежать вместе. И пожениться.

— И об этом я слышу от тебя. Не от него. Кто же твой избранник — может статься, Гермес? Кто-нибудь из младших титанов? Или, может, смертный? Впрочем, нет, я знаю.

Она зарделась под моим взглядом — только зарделась, а ведь его многие и вынести-то не могут. Прошептала одними губами имя — хотя этого мне уже и не требовалось.

Я ведь видел, как сегодня Аполлон на пиру ёрзал. Да и здравицы в честь свадьбы, помнится, стыли у кифареда в золотом горле — натрудил, что ли, на других пирах?

— У Мусагета хороший вкус, — голос скрежетнул в узкой пещере, будто два меча — друг о друга. Кора взглянула боязливо, но я показал рукой — сиди, это дядюшке что-то в горло попало…

Это просто дядюшка готов слопать своего племянничка без соли.

— У тебя тоже хороший вкус… дочь брата. И все же — почему пришла ты? Мне казалось — Мусагет не так труслив. Та история с драконом…

— Твоего гнева боятся больше, чем драконов, Владыка, — эти слова она заучивала, потому что выговаривала слишком ровно и напевно. Пела — чужую мелодию, словно кифара в послушных пальцах. — Боятся больше, чем Тартара, чем холода Стикса. Горе тому, кто осмелится навлечь его на себя. Разве мог Аполлон осмелиться прийти и просить тебя, когда знал, что я уже сговорена за твоего сына?

Не знаю, не знаю. Явился бы ко мне в пещеру, предложил бы петь для меня до конца жизни. Или стрелять — тоже ведь лучник. Или еще что-нибудь предложил бы — знаю я о его похождениях! Может, я бы хотя бы посмеялся как следует.

И мне было бы легче.

Но Мусагет осторожен, и он отпустил навстречу моему гневу тебя, Кора… С твоей жертвой.

Выпустил — будто стрелу из серебряного лука: найдет ли цель — уязвимое место в сердце дяди-Владыки?

— И если ты… разгневаешься… — теперь она заговорила сама, вцепившись пальцами в край плаща. — Если прикажешь заключить меня в темницу… все равно выдать за Ареса… если не дашь нам сбежать… Он… Мусагет… он будет скорбеть, но будет свободен. Я же останусь на Олимпе с тем, кого не люблю. Моя доля тяжелее, потому и молить тебя пришла я.