— Что будет, если ты полюбишь? Если я полюблю?
Ты помнишь, кто она, Кронид? Та, которую ты сватаешь за сына. Ты помнишь, почему она улыбается тебе сейчас? Потому что ты — ее будущий свекр. Ты помнишь, что сейчас пир и дороги назад нет? Ты помнишь, кто ты, Кронид?! …да какая, в общем-то, разница. Я же просто сижу на пиру у Парнаса, любуясь самым прекрасным существом, какое мне доводилось видеть — куда там Афродите с ее томными взглядами и безукоризненной улыбкой! Я никуда не собираюсь, мне и здесь довольно неплохо, и я даже не понимаю, что это так стучится ко мне в виски запоздалым гостем… какие-то стихи… строки из закона… пророчество! Родное золото трона обожгло пальцы. Сверкнула в глазах безумная улыбка матери, похожая на улыбку отца, и отдалось внутри грохотом скорого обвала: «Тебя свергнет сын, сын, сын…» И я рванулся обратно к себе, к Владыке. К обреченному правителю, который скоро окажется в Тартаре и сможет еще раз поздороваться с отцом. У которого не может быть любви. Да и всего остального тоже. Выдохнул. Опустил глаза. Потом поднял. Оказывается, они все смотрели на меня. С вопросом. Танец кончился, и теперь Владыке следовало бы что-нибудь сказать в честь знакомства с невестой. Похвалить танец. Ободрить. Объявить, что браку быть. Долг обрушился на плечи так, будто я пытался поднять на них Олимп. Нестерпимо желая исчезнуть, я поднялся с трона. Вознес перед собой чашу. Убить дрожь и хрипотцу в голосе было трудно, но я не промахнулся. — Радуйся, юная Кора! Никогда не видел я такого дивного танца. Брат мой говорил мне, что ты прекрасна, и теперь я убедился в этом сам — и то, что я вижу, стократ лучше любых слов. Слова… слова — шелуха. Мелькнуло вдруг: почему шелуха? Откуда?! Порошат и порошат, будто легкий первый снежок на севере. Скрывают измученную землю, под которой таится источник лавы. Тронь — выплеснется огнем из груди.
— Прими же этот дар, дочь Зевса, в знак нашего знакомства и в память об этом дне!
Гера набрасывает на твои плечи покрывало, которое они с Афиной ткали и вышивали вместе. На покрывале цветут червонным золотом неведомые цветы, и твои кудри загораются еще ярче. — Радуйся, о великий Владыка. И я слышала многое о тебе и всегда мечтала тебя увидеть. Благодарю за твой дар — он прекрасен. Прекрасна — ты. В свадебном покрывале, которое я сам тебе преподнес и которое почему-то не успел испепелить — а надо бы. Жаль, этот миг, когда мы стоим напротив друг друга, слишком короток, Кора — и я не успеваю как следует заглянуть тебе в глаза. Что там? Рассказы о великом Владыке, хозяине Золотого Века — на такого и посмотреть-то боязно? Бесконечные внушения Деметры: «Это же Климен Олимпийский, дочка, только не выкини что-нибудь, в своем духе!» Бестревожные дни на Элевсине, заполненные играми с нимфами и собиранием цветов, и осторожные вопросы: «А этот… ну, старший брат… он какой, очень строгий?» Так ты хотела увидеть меня? Жаль, я не успеваю выяснить — почему: ты прячешь взгляд под медными ресницами. И хорошо, что ты сама не умеешь читать по глазам, юная Кора. Иначе мне труднее было бы исполнить долг. Навязший в зубах, тяжкий долг — на двоих с Зевсом. Объявление, что свадьбе быть. — Здесь и сейчас говорю тебе, Зевс: свадьбе между нашими детьми быть! — Здесь и сейчас говорю тебе, Аид… «Будет. Будет. Будет», — ударило в виски. Глухо, раскатисто. Свадьбе… быть — отдалось полынным привкусом в горле. Юная Кора взглянула с испугом — наверное, что-то все-таки увидела на лице — и я торопливо махнул рукой, сел на место, отгородился золотым кубком…
— Ты чего, брат?! Свадьбу празднуем, не поминки справляем. Хей! Чаши поднимем за Ареса Клименида и дочь мою, Кору!
Звякнули чаши. Вино хлынуло в горло. Полынный привкус остался.
*
Уйти удалось не сразу — ближе к закату, когда пыл пира прогорел, и начались состязания. До этого сидел, смотрел в кубок, отшучивался от Зевса. — Не жалко такую красавицу — и сыну отдавать? — А тебе своему Гефесту Афродиту — не жалко ли?! — А может, и не жалко. Как-никак, поближе будет. К слову, Гефеста так — это Арес? — Да уж, знаешь ли, не Гестия. Примириться я приказал. Извинения принесет. — Да какие там извинения, что я, не понимаю, что ли?! Афродита, опять же. Кора была с женщинами, в другом пиршественном шатре. Зато вернулся нахмуренный Арес. Зыркнул исподлобья на меня, Гефеста взглядом не удостоил. В ответ на поздравления Зевса — закатил глаза и подался на край стола. Там и сидел с уксусной миной, кого-то мне очень напоминающий. Не того ли, кто смотрит из отражений? Все-таки смог. Удержался, дотянул. Посмотрел даже на состязания лучников, где за первый приз схватились Артемида и Аполлон. Отказался показать свое мастерство: — Это было бы нечестно, брат, ты же знаешь, я не промахиваюсь. И уже потом побрел, сбросив с себя надоевшее величие, в сад Деметры. Нашел уютное озерцо с пригорком на нем. Над пригорком рос и золотился не ко времени тополь — не осенний, просто листья золотые почему-то. Над этим озерцом — кристально чистым, со светлой холодной водой, я и присел в до странного знакомой позе. Будто домой вернулся. Казалось только — протяни руку, возьми стилос и начни чертить по песку извилистый след своей памяти… Хотя сколько той памяти? Смешно же — ничего и совершить не успел. Так, побегал по Криту, пристрелил отца, создал Золотой Век, потом услышал пророчество, потом получил стрелу в сердце от лучницы, которой не ждал — невестки сына.
— Бездарно дерёшься, — слышится голос брата Гипноса, Таната Жестокосердного. — Ты стоял слишком близко. Это недостаток твоего лука: тот, кто стоит близко, может ударить до того, как ты натянешь тетиву и возьмешь стрелу. Раньше, чем прицелишься. Если хочешь оставаться Стрелком — держи тех, кто может ударить, подальше.
Я понял, Жестокосердный. Я понял, Ананка.
Я бездарно дрался.
Наверное, я просидел там долго, заглядывая в воду, где плавали воспоминания: ее танец, смех, взгляд…
Закатное солнце купало руки в алом. Не к месту золотило камни. Красило воду в цвет алой смертности, и в воде появлялись глупые, нездешние сны: кто-то в черном сидит, ссутулив плечи, над обрывом, прислонившись к дереву, и с пальцев его медленно падают капли, и дерево роняет ему на плечи листья, скованные не из золота. И там, за плечами у кого-то в озере — проступает фигура: высокая, статная, женская. Только вот из-за причудливой игры заката с водой не поймешь — какие у нее волосы, у моей Ананки — золотые или…
Нет, золотые все-таки. — Соревнование скоро закончится, — тихо сказала Гера, опускаясь рядом со мной на берег. — И опять начнется пир. Я не кивнул. Сидел, бездумно глядя в алую с золотом воду. Алую, как закат или вечная, изматывающая война. Соревнование — все против всех. Золотую — как листья царственного тополя в саду Деметры. Или как золотой кубок на пирах. Соревнование, соревнование, а в промежутках — пиры… вот она — участь истинного Владыки. Всего остального у Владыки не может быть. — Если ты не хочешь идти — я скажу им, — проговорила жена. — Скажу, что тебя позвал Олимп. Что прислали гонцов. Что твое царство не может ждать. Ложь — Ата, подруга по играм, порадовалась бы. Мое царство подождало бы царя с пира — до еще одного состязания. Подождет, пока я подниму кубок за расквашенный нос моего рокового пророчества (в том, что Афина одолела Ареса на арене — я не сомневаюсь). И пока багровеющее пророчество не забьется в угол и не начнет оттуда грозно сопеть над кубком. И пока пророчество не утешит мать…
Надо будет — и еще подождет. А уж потом полезут советы, мелкие дрязги, ссоры, суды, сплетни, недобитые титаненыши, заговоры и смертные кощунники…
Золотой Век. Пополам с кровью.
Кажется, я старался высмотреть в алой с золотом воде хотя бы вспышку яростной меди. Хотя бы отблеск летнего, смешанной с зеленью полудня.
Вода не желала мне дарить даже памяти.
— Ты полюбила, — пришло вдруг из ниоткуда. Гера рядом вздрогнула, дернулась, чтобы встать. Десяток лет назад нужно было с ней об этом поговорить, я же видел, как она глаза прячет, мог бы сообразить, что не только из-за сына.
