И в каждом кто-то гибнет. Алкионей ли? Аид ли невидимка? Владыка мира подземного? Неважно — кто-то гибнет, потому что в каждой битве покоренный ложится под ноги победителю, потому что иначе не могло быть написано, это такие правильные строки…

Были правильные строки.

Теперь вот рассечены глубоким порезом: рука, видно, у какого-то мечника дрогнула, промахнулся невзначай! Порез по краям истекает черной кровью, будто свиток живой — и из крови поднимаются зловещая, зеленая пушистая поросль, ползёт все дальше, жадно выглядывает из других строк — и куски свитка перекидываются во влажную, проплесневевшую ткань, ткань истлевает и рвется, а морщинистые дрожащие пальцы все пытаются что-то сдержать, скрепить, собрать…

— Нет… нет… что ты сделал, Кронид, что сделал?!

Придушенный вопль — и влажная, душащая, расползающаяся повсюду плесень — на свитке, на сияющей оси мира, на морщинистых, дрожащих руках.

Ничего, — говорю я той, которая сейчас страшно кричит, извиваясь, на плитах своего небесного дома. Кричит так, что заглушает звуки битвы… да и сама битва стихла — устрашилась, и Алкионей сжался — грудь под моим коленом не движется, в ужасе всматривается в меня, вслушивается в жуткий, неистовый треск оси Судьбы там, на небе.

Но я стою рядом с ней — невидимка. Не уходя с Флегр. Пришел случайным гостем за своей махайрой — вот и получилось, что вижу ее — безобразную, дряхлую, перепуганную старуху, скинувшую все маски. Слышу хриплые вопли «Что ты сделал, что сделал?!»

Могу отвечать.

— Я не сделал ничего. Не выполнил предназначения — потому что у меня нет предназначения. Не ударил как смертный: я перестал быть смертным. Как бог тоже не ударил. Однажды я нарушил клятву и перестал быть богом.

— Кто ты тогда?! — завывает она, и скалится, и отползает, и дико шарит глазами по всем углам — только вот увидеть меня не может…

Хоть я и смотрю ей прямо в лицо.

— Ананка. Твоя Ананка.

Сухой, задушенный вопль. Ты думала, ее у тебя нет, не так ли? Думала — что никто не станет за твоим плечом, не прошепчет оттуда, не занесет ни строчки в твой собственный список?

Радуйся, судьба моя. Ты ошиблась.

Радуйся, отец мой Крон. Кажется, я сделал то, чего ты так желал.

Может быть, ты догадался об этом. Что Ананкой Ананки станет тот, кто выведет в своем свитке то, что никогда не было написано в свитке Судьбы. Что он получит возможность… выбирать, понимаю я теперь. Ударить — и ввергнуть мир в чистый Хаос (рукоять меча ласково трется об ладонь — подначивает: давай, и все закончится правильно!). Ударить — и стать победителем, и подтолкнуть веретено самому, и написать новый свиток, стать… не Ананкой, но Роком — этого ли ты хотел, отец?

— Бей же, — шипела, извиваясь, проклятая тварь на плитах. Глядя с куда большей ненавистью, чем до того — Алкионей. В глазах у твари жила бурая, равнодушная плесень, имя которой — неизбежность, корка за коркой, веками наросла.

Из-под корки проглядывал страх, а над ней горела ненависть и насмешка — давай же, ударь!

Ударь — и обрати мир в чистый Хаос, и все закончится, правильно закончится — чтобы тут же начаться опять, потому что мир не терпит хаоса и пустоты. Только вот это будет другой мир, Кронид. С другой, рожденной из Хаоса Ананкой. А что же твои драгоценные детки? А сестрица с ее муженьком? А другие сестры и племянники? Смертные? Подземный мир?! Этих всех — ты тоже в Хаос своим ударом?! Давай, рази, — ухмыляется страшная тварь с переломанным, перерезанным хребтом. Ты убил меня, но я хоть посмотрю перед смертью.

Или ударь — и стань на мое место. Это еще лучше. Любимчик… ты уже назвал себя моей Ананкой — так стань теперь мною — для всех. Победитель приходит на место проигравшего — это закон… мой закон, которому я подчиняюсь с радостью. Напиши свой собственный свиток. Придумай свои законы. Толкай ось как пожелаешь — думаешь, это получится у тебя лучше?! Ну вот давай — бей, и посмотрим, что ты сделаешь, когда над тобой и над миром повиснет новое копье, когда тебе придется встать за чужими плечами и прошептать: «Это… очень страшные строки…»

Бей же!

Потому что промахнуться второй раз ты не можешь. Потому что ты уже нанес удар — а пустоты этот мир не терпит, и если ты промедлишь — мир может просто погрузиться в небытие, великое ничто… великий Тартар, где не будет даже Хаоса. Не ожидал такого, невидимка?! Это ловушка всех войн. Цена победы. Ответственность победителя. Приходится или выжигать дотла, или строить новое.

Я шёл по заплесневевшему чертогу — зеленая слизь струилась по стенам, скользила по плитам. Хрустким льдом зарастала бывшая ось мира: ударь — расколется на острые, мелкие льдинки.

Передо мной, шипя и извиваясь, отползала она.

Костистая худая старуха с узловатыми пальцами. Глядящая с насмешливой ненавистью. Вцепляющаяся в ослизлые плиты, хихикающая хуже Лиссы, кривящая рот.

Меня не заменить, слышишь, — шептали искусанные губы. Ничем… не заменить… теперь уже… всё кончилось, невидимка. Ты пожал скверный урожай, а теперь вот пришла зима.

И любые саженцы погибнут. Они все погибнут, слышишь? Рано или позд…

— Никогда, — ответил я.

Разжал пальцы.

И меч разочарованно застонал, зарываясь в плесень и истаивая до конца.

Не будет ни первого. Ни второго.

Ни третьего.

И дрожащая старуха вцепилась в меня взглядом — с изумлением.

— Ты… уверен в этом?!

Уверенность — удел мудрецов. Владык. Царей. Мне же — страннику, безумцу и убийце — как-то не с руки…

— Нет. Я на это надеюсь.

Потому что слышу иные звуки — там, за шорохом распадающегося на части свитка, и внезапной тишиной Флегр, и стонов иссохшей твари на полу. Непрошеные, незваные звуки: легкий треск расколотой амфоры, и тихий вздох — как будто вздохнул наконец полной грудью за много веков…

И шаги за дверью в чертог. Не побоялся кто-то всё же явиться — хотя в чертоге веет стужей, на полу распластались, умирая, Ананка и Серп Крона, и обратился в комок омерзительной влаги свиток…

Умирание. Олицетворение зимы.

Но за зимой — всегда приходит весна, и ей не бывает страшно.

Ананка хрипло, безумно расхохоталась, когда дверь открылась. Навстречу фигуре в зеленом хитоне, с горящими медью волосами. Навстречу взгляду весны, полному зелени.

— Не этой ли собрался меня заменить, невидимка?!

Я не смеялся.

Смотрел. Молчал.

И цена за победу казалась — непомерной.

Я знал, зачем она пришла. Знал — кто пришел в ее теле, и это знание тяжестью отдавалось на плечах. Медным вкусом — в горле.

И не выдержал все-таки — глянул в зеленые глаза, отыскал там, глубоко-глубоко ее-прежнюю. Спросил взглядом: неужели нельзя было иначе?!

И улыбка у нее на секунду стала знакомой: уж кто бы говорил… Прости, царь мой. Иначе было нельзя.

У ее ног из плесени тихо поднимались, покачиваясь, цветы. Подснежники. Ландыши. Дельфиниум. Нежные, светлые — раскрывали лепестки, душистым ковром покрывали слизкие плиты. Весна смотрела снизу вверх на поверженную судьбу — и несла во взгляде то, что несет каждому смертному, каждый год.

Только теперь этого было больше. Теперь это она была — вся она.

— Радуйся, сестра, — тихо обронила Элпис-Надежда.

В ушах отдался хриплый, иссушающий вой Ананки — и меч на полу истаял окончательно.

Вместе с ним истаял я, возвращаясь на Флегры.

За спиной раздался тихий, радостный смешок — и новая ось мира процвела ромашками.

====== Эпилог ======

Бог не может стать смертным, спасая кого-то, — падает тяжкая истина. А после — умереть и снова стать богом.

Так не бывает. Это неправильно. Истины говорят чуть ворчливым, знакомым голосом — только вот опасаются звучать из-за плеч. Да, — киваю я истине вновь и вновь, как старой знакомой. Наверное, не бывает. Этого не было записано в свитке Ананки. Она не могла себе этого представить. И потому умерла. Бог не может принести себя в жертву, — не унимается истина. Это невозможно. Ага, — старательно подтверждаю я, — кто в такое поверит, правда? Судьба не могла поверить в эти строки. И потому погибла. Боги, — фырчит истина, не унимаясь, — боги не могут… не могут любить так. Чтобы за кого-то… ради чего-то… Они сражаются ради силы, славы, власти. И потому не сражаются насмерть. Точно, — соглашаюсь я снова и снова. — Конечно, не могут. Ананка-Неотвратимость не могла себе этого вообразить — и потому мертва. Точно так же, как вы, истины. Почему же это мы мертвые, — возмущаются истины и пытаются встать на цыпочки — чтобы звучать из теней, из воздуха, из снов. Слышишь?! Почему мы — мертвые?! — Потому что здесь другая эпоха. Истины стыдливо ойкают. Оглядываются по сторонам, бормоча: «А что, уже новая началась? А когда же это она успела…» И уносятся подальше — из снов, из теней, из воздуха. Остается одна — в воде. С лицом, похожим на мое — черные волосы с серебринкой текут на плечи, острота скул… пустота взгляда. — У тебя всё началось правильно, — говорит эта пустота. — Ну и как — закончилось? — У тебя все началось неправильно, — гляжу в ответ я. — А закончилось ли вообще? Скажи мне, моя черноглазая истина-двойник — что есть правильно, а что — нет? Правильно — это… лучше? Для кого? Для богов? Для Ананки?! Для мира? Неправильно — это… невозможно? Не прописано? Не предсказано? И не получается ли так, что и ты принял похожее решение в своем «неправильно» — и тоже убил…? И не выходит ли так, что наши «правильно» и «неправильно» сливаются в единственный путь, прямой как стрела или меч смерти? А если так — разве могло быть иначе?!  — Ты убил её, — сказала мать-Гея. Хитон на ней был зелёным — будто весенняя трава. Вынырнула вот из искореженной плоти Флегр — взошла зачем-то… Наверное, весну учуяла. Только вот лицо старушечье, губы дрожат…  — Да, — сказал я. Больше не будет битв, — сказал я. Хватит великих схваток, ударов в спину и роковых пророчеств. Твоим сыновьям не нужно быть в Тартаре или умирать. Твоим внукам — тоже. Мы победили, но быть не только нам. Быть — и всем остальным, и всему остальному. Таков новый закон той, которая нынче правит на небесах вместо Ананки. И густая коричневатость распаханной нивы в ее глазах дрогнула — и медленно, несмело проросла весенней зеленой порослью.  — Когда я выплавляла Серп из себя, — тихо заговорила она, подходя, — я надеялась. Надеялась, что он… Надеялась, значит. Неудивительно, что удар Серпа был смертелен для Ананки: в него было вложено то, что для нее — яд. И неудивительно, что это оружие обернулось щербатой усмешкой небытия: отчаянная, неподкрепленная ничем надежда… безумная и обращающая в прах. Гиганты топтались на месте растерянно. Оставшиеся в живых — около половины. Отдувались, складывали крылья, беспокойно поглядывали на нас — меня и Гею. Кое-кто уже получил стрелу от Геры, а с ней и подарочек — смертность. Правда, у Геры таких подарков осталось — завались. Попроси, ладонь протяни — одарит с удовольствием: не промахнется. Хочешь — в глаз, а хочешь — в глотку. Бывшая царица Олимпа стала смертной, а стрелять не разучилась — вон как целится, вся настороже. А захотите еще подарочков — так новый царь морской вам с удовольствием сбренчит на своей новой кифаре — кифаре волн. Афина и Арес от себя добавят мечом и дротиком, Стикс — копьём, Танат огоньку обеспечит… крыльями, или факелом, или как пожелаете. Что?! Неужто не по нраву подарочки от родственников? Да вот, видно, совсем не по нраву. Мнутся Гиганты. Крутят в пальцах палицы и дубинки. Крыльями шебуршат, когтищами скребут задумчиво. На маму-Землю поглядывают. Не погибель земная — стадо телят на Флегрейском саду столпилось. Посматривают исподлобья: «Мам-м-м-м…» Сейчас жаловаться начнут: мол, мы тут… чтобы плесень, значит, того… а они на нас как налетели, бешеные. Плесень разве так делает?! Во, глянь, сколько побили, братьям уже не подняться, да и нам, кажись, наваляют сейчас. И взгляд — в сторону Ареса почему-то. Тот уж очень многозначительно копьем покачивает. Будто так и хочет сказать — ага, наваляю, еще и как. Выжженное, страшное пепелище Флегр. Две армии напротив друг друга — какие там армии! Горстка… и горстка. То ли состязание, то ли скандал семейный. В центре — бабушка и внук, друг друга глазами едят. Да еще бабулин сын рядом разлёгся — трепещет змеиными кольцами, бессмысленно пытается подняться, спрашивает сипло:  — Так… что теперь? Хороший лучник этот Алкионей. Оперенной стрелой вопроса — с первого раза в цель.  — Да, — сказала Гея тихо. — Что теперь, пастушок? Я пожал плечами. Жаль, козы вот нет — чтобы нервно бодала под колено.  — Может, яблочками меня угостишь? Тут только она обвела взглядом черную пустошь — выжженную и искореженную, без конца и без края… Сад мести, памятник безумию.