Заморгала смешно — будто опомнилась: точно же, сад… без яблок! Что такое?!

Распахнула объятия обожженной земле — и через нее рванулись сочные травы. Покрыли собой проплешины от кострищ и пятна крови, обвили тела погибших Гигантов — с материнской лаской завернули в дорогую, расшитую цветами ткань. Потом остервенелыми рядами копейщиков проклюнулись деревья — выскочили на поверхность, разбросали руки-ветви в ответном объятии, распушились листвой, отяжелели плодами: гранаты, сливы, груши — все одновременно.

Забарабанили яблоки, посыпались в траву — слишком зрелые, осень, время жать…

— Садись, пастушок, — сказала мать-Гея, устало приминая душистые травы. — Поговорим.

Выглядела она смущённой и неуверенной. Будто готовилась к другому — к ярости или к радости победы, к вымученным, выпестованным словами: «Ты думал когда-нибудь, как это больно? Видеть их в заточении? Ничем не помочь? А люди… вгрызаются плугами… рожают… они рожают, а я теряю своих детей».

Но глядела на меня — и понимаю: я ответил не то, что она предполагала.

— Ты должен мне, пастушок, — сказала тогда.

Я неспешно уселся в траву (вот же, гудят мышцы). Ноги вытянул, отыскал в траве сочное яблочко… откусил, кивнул — должен.

— Мой сын, Офиотавр…

— Его погубил Мом.

— Но ты все равно должен мне.

— Да.

Что толку спорить. Конечно, должен, мать-Гея. Я сверг твоего сына — своего отца. Заключил других твоих сыновей в Тартар.

— У тебя хорошие дети, Кронид, — она смотрела, прищурившись, туда, где плечу к плечом стояли Афина и Арес, а поодаль — Ификл.

Хорошее яблоко, сочное, кисло-сладкое, так соком и течет. Удобно взглядом над таким яблоком разные вещи договаривать. Например такую: да, у меня хорошие дети. И если кто-нибудь, когда-нибудь попробует их тронуть…

Гигантомахия тебе покажется пирушкой, мать-Гея.

— У тебя хорошие правнуки, — тихо поправил я, и ее взгляд потеплел еще. Встряхнулась, даже помолодела — перестала напоминать с виду траурную, иссохшую пустошь. Рукой замахала: точно же, правнуки, а она и не познакомилась… А идите сюда, детки, идите… это же там Афина? Сразу видно — кровь Метиды, строгая какая. Арес ну весь в дедушку, в Крона, то есть, ты же знаешь? А это кто… морской, что ли? Ах да, это ж от нереиды той, тополь еще… как-то не в породу совсем, ну, может, Герочка это поправит, да, Герочка?

И улыбается, и щебечет, как любимая бабушка — внучки вокруг собрались! Гера от недоумения аж лук подальше спрятала — ну его… тем более, что Мать-Земля вовсю болтает о том, что «ах, это же ты как смертная, а я думаю… ну, яблочки для молодости — это легко, это я вам подарок потом к свадьбе, или свадьба была уже?»

Гелиос сверху чуть ли из колесницы не вываливается: намеревался, понимаешь, всем рассказывать о великой битве, а тут семейная пирушка какая-то. Вон, Алкионей настороженно подполз поближе, остальные Гиганты потихоньку шеи вытягивать стали: чего творится-то? А старушка с молодо зазеленевшими глазами только рукой на них машет: цыц, необузданные!

И смотрит — остро и пристально, ничуть не легкомысленно, попутно ухитряясь расспрашивать Афину — как у них там с Аресом, наследники-то скоро? (Афина идёт красными пятнами, Арес ухмыляется одобрительно). И в глазах у старушки — все тот же вопрос: «А что теперь-то, Кронид?!»

«Теперь всё иначе, — гляжу я в ответ. — Не знаю, правильно ли у меня началось, но теперь — все просто иначе. Там, наверху — теперь Элпис-Надежда (получилось, не ошибся с именем). И больше нет неотвратимости. Каждый волен жить так, как желает. Торить свою дорогу. Вить свою нить. Волен… надеяться».

«Так на что надеяться мне? — пронизывает зеленый взгляд, и у меня холодеют пальцы, потому что у той… глаза тоже были зелеными. — Скажи мне, внук, — на что мне теперь надеяться?»

«На весну».

Надейся на нее, мать-Гея, я теперь знаю — она не подводит.

Мне больно от этого знания, но тебя оно сделает счастливым.

— А мои дети?

— Да я вот даже не знаю. Хотел все бабушку попросить: поговори ты со своими детьми. Если ты найдешь им место — где жить… Если они не будут враждовать с нами…

— Ты освободишь их? Из Тартара?!

— Да.

Кроме тех, кто никогда не сможет оттуда выйти: Гекатонхейров, для которых Тартар — дом родной… и моего отца.

Теперь на нас глазели уже все: Гиганты, моя родня… Гестия вот вцепилась в мужа — и тоже смотрит. Пораженно — от услышанного.

Когда взгляды успели обрасти шелухой слов?

Неважно, пусть слушают.

— Но ты ведь не так прост, пастушок, — усмехается Гея. — Ты совсем непрост… чего ты хочешь взамен от меня и моих детей?

— Клятву водами Стикса. Никогда не посягать на любой из тронов. Никогда не замышлять вражды по отношению к земле, небу или подземному миру — и их обитателям.

Войны закончились, Мать-Земля. Хватит. Мы найдем нужную шелуху слов — так, чтобы случайные междоусобицы или ссоры не закончились купанием в Стиксе. Мы — найдем. Но мне нужна эта клятва. Стикс взыскивает надежно, уж мне ли не знать.

Вон, кивает, покачивая копьем — взыщу так взыщу!

— Кому же они принесут эту клятву. Тебе?

— Нет. Правителю Олимпа.

Бабушка даже ладошками всплеснула — ай, хорошо выдумал! А теперь самую малость: а ну-ка, кто у нас в правителях Олимпа?

Даже яблоко на ладонь взяла — налившееся золотым соком. Можно хоть сейчас по кожуре, как по золоту, вырезать «Достойнейший» — и награждать нового царя.

Эй, никому не хочется на олимпийский трон, случайно?

Нет, — мотает головой Ифит. Спасибочки, мы там уже сидели. Вот море — это, конечно… И из-под пальцев — счастливая музыка волн. Бледная Гера прижимается к плечу мужа — то ли смертная, то ли уже нет… не понять. Качает головой — Ифит уже один раз отказался, ему не бывать на Олимпе… Но ты прав, там сядет царь.

Клименид, конечно, кому еще садиться.

Яблочко — золотистое, соком брызнет! — летит-летит в воздух. Мелькает игриво, сияет бочком. Валится в руки второму Климениду — Арес схватывает мгновенно, жестом бывалого воина, вертит в пальцах…

— Нет.

Будто не яблоко — горящую головню перекидываем. Не олимпийский золотой трон делим — хлам ненужный: бери кто хочет! Гиганты уже все затылки исчесали, Танат усмехается (одобрительно, что ли?), Алкионей отодвинулся подальше — ну их, этих бешеных, еще заразят. А Арес поднимает глаза — черные, лукавые. Повторяет спокойно:

— Нет. Если уж там, над Олимпом, нынче Надежда — на Олимпе не может править Война. Править должна Мудрость.

…и яблочко бережно перекатывается в руки Афины. Которая смотрит на него с недоумением… воспоминанием, будто такое же недавно в руках держала. Изумленно вскидывает серые глаза на Ареса — мол, ты что тут такое удумал?!

— Бери, — говорит взбалмошный мальчишка, но улыбка у него — зрелая и умудренная. Улыбка странника и философа. Знакомая. — Бери и правь мудро… царица моя.

Ласковым мотыльком вспархивает смех матери-Геи.

— Вот сразу видно — весь в отца! Такое придумать!

— Женщина на троне, — цедит сквозь зубы остроскулый Алкионей. — Тоже… выдумал. Думаете, ваша плес… — тут он ловит мой прищур и выдавливает: — Эти… боги ваши… сатиры… кентавры… с таким согласятся?

Арес слегка подкидывает копье — и ясные блики пляшут на адамантиевом наконечнике. Ухмыляется с предвкушением.

— Кто не согласится? Кто-то не согласится? Ну, хотел бы я таких увидеть, да…

И брови вскидывает с невиннейшим видом — ну, что? Разве я не хорошо придумал? На троне — Клименид. Правда, об этом никто особенно не знает, так разве что дурак не догадается. Афина еще и дочь Метиды Разумной.

А если вдруг кто сунется — возле трона, перед троном, за троном… ну, словом, там, где нужно — тоже будет стоять Клименид. Советник (хотя какие там советы, Мудрой-то), со-правитель… полководец. И щит, потому что именно в щитах так нуждаются правители — а, правда, царица моя?!

А Афине на такое и сказать нечего. Мудрость в кои-то веки онемела. Катает яблоко по ладони, вопрошает взглядом — эй, кто не согласен? Давайте… скажите что-нибудь…