Не знаю, сколько я так пролежал, но потом хлопнула входная дверь, и с работы пришла мама. Она ещё ничего не знала. Папа, громко топая, вышел встречать её в коридор, и я слышал, как он буквально уволок её в комнату. А потом они долго кричали. Что странно, кричали друг на друга. Неожиданно в мою дверь требовательно постучали.

- Или?! – голос мамы был совсем не похож на её обычный. Он у неё не бывал таким, даже когда она плакала. Это было больше похоже на истеричный крик. – Или, ответь мне! Ты там? С тобой всё хорошо? Или, скажи, это ведь неправда?! Скажи, что папа просто всё не так понял!

Мне стало страшно вдвойне. Господи, да мне за всю мою жизнь не было так же страшно, как за один этот день. Как, чёрт возьми, я должен был сказать женщине, которая нас обоих с Егором выносила под сердцем и вырастила, что мы с ним, с моим родным старшим братом, действительно трахались? Как?! Я бы предпочёл застрелиться, чем сказать ей об этом, только жаль, никто не предложил мне пистолет.

Я медленно поднялся с кровати и подошёл к двери, бессильно прижавшись к ней лбом. Перед смертью не надышишься, верно ведь?

- Мам, это правда. Мы с Егором… - я проглотил слова. Не было сил и не хватало духа сказать это вслух. – То, что сказал тот парень о нас, правда.

Я слышал, как она всхлипнула и ударила ладонью по двери с обратной стороны, а после папа увёл её в другую комнату. Весь вечер и до глубокой ночи я лежал под любимым махровым одеялом, глядя на маленькую щёлку под дверью, через которую пробивалась полоска света и были отчётливо видны тени от папиных ног. Он бродил вдоль моей комнаты всё это время, меряя шагами коридор из одной стороны в другую. Сейчас как никогда было жаль, что я не могу спать. Я бы предпочёл просто лечь и уснуть, потому что мысли, роившиеся в голове, заставляли желать смерти.

Что я натворил? Вот он, мой папа, успешный человек и примерный семьянин, ходит кругами по своей собственной квартире, сторожа нерадивого младшего сына в его же комнате. Я не мог знать или видеть, но сердцем чувствовал, что седых волос на его голове резко прибавилось. Вот она, моя мама, тоже успешная красивая женщина, лежит на кровати в своей спальне и, наверняка, глотая валерьянку, тихо плачет в подушку. Это я с ней сделал. Единственное, чего я не знал совсем, так это что с братом. Звонить ему было бессмысленно – его телефон остался в его комнате. Пытаться связаться с его друзьями казалось подставить нас ещё больше. Да и мне было элементарно страшно просто двинуться, хоть чуть-чуть шевельнуться, потому что казалось, при малейшем шорохе папа влетит в комнату и пришибёт меня насмерть. А мне всё ещё надо было увидеться с Егором.

Поздно ночью папа всё же отошёл от двери, уходя в спальню. Я всё так же не решался шевелиться или вставать, хотя надо было, надо было срочно что-то делать. Завтра тридцать первое декабря, Новый Год, а я, зарёванный и всё ещё раздетый, лежу под одеялом и глотаю слёзы, силясь хоть что-то придумать. Как вообще до такого дошло? Это ведь мы, идеальная любящая семья. Как такое могло случиться с нами? Новый Год – семейный праздник, который нужно встречать всем вместе за одним столом, пить шампанское и загадывать желания под бой курантов. Но вместо этого мы разлетелись все по разным углам и вряд ли соберёмся в одно целое к завтрашнему вечеру. Я, как всегда, всё испортил, это всё моя вина. Слёзы текли, не переставая, тремор рук не желал проходить, а ноги заледенели до ломоты. К утру вся моя подушка была сырой насквозь, так что её можно было выжимать.

Утром никто меня к столу, слава Богу, не звал. Родителям не на работу, Егору не на учёбу, мне вообще никуда. Да вот только брат шляется по холодным улицам чёрт знает где, а родители в гробовом молчании завтракают на кухне без меня. Не было сил выйти из своей комнаты и взглянуть им в глаза. Не хватало духу.

Первым ко мне зашёл папа. Я всё так же полусидел-полулежал на кровати, поджав под себя ноги и уткнувшись лицом в подушку. Из-за согнутых коленей я уже почти не чувствовал ног. Папа молча достал что-то из шкафа, а мне не то со страхом, не то с радостью подумалось, что он сейчас станет собирать мои вещи. Со страхом, потому что было действительно до мороза по коже страшно, что меня просто вышвырнут из дома самые родные и близкие сердцу люди. И с радостью, потому что такой исход дела даст мне возможность отыскать Егора. Не знаю, чего мне хотелось или не хотелось больше, но в итоге папа только достал из шкафа какие-то мои вещи и кинул их на кровать рядом со мной. Я почувствовал, как они упали где-то рядом с подушкой, обдав меня ветерком.

- Оденься, - скомандовал папа ледяным тоном, от которого я, казалось, сейчас поседею, хотя это было невозможно, ведь мои волосы и без того были почти прозрачными. И он так же молча вышел, не желая, должно быть, даже мельком видеть меня. Я его прекрасно понимал.

Мне ничего не оставалось, кроме как послушно одеться и уже в более-менее приличном виде забраться обратно под одеяло. Весь день дома была какая-то суета: мама бесконечно бегала на кухню и чем-то там звенела. Мне думалось, что она раз за разом накапывает себе валерьянку. Хотелось сказать ей, что от такого количества лекарства она только сильнее посадит здоровье, но разве имел я право теперь учить её жизни или элементарно заботиться о ней? Нет. Папа лавировал по дому совершенно бездумно, как беспилотник, и постоянно кому-то звонил, о чём-то договаривался, шелестел бумажками. Я ничего не мог понять. Что происходит? Без зрительного восприятия ситуации информации оказывалось катастрофически мало.

Вместо тёплых вечерник посиделок на Новый Год в нашей семье случился самый тяжёлый вечер за всю мою недолгую жизнь. Папа постучался в мою дверь и потребовал, а не как он обычно ласково просил, придти на кухню. Вылезать из-под одеяла совершенно не хотелось. Да, мне не двенадцать лет, чтобы, как ребёнку, прятаться от монстров под одеялом, но страх был сильнее меня. Я бы сейчас предпочёл съесть тысячу живых пауков, которых я до смерти боялся, чем придти на кухню, сесть перед родителями и посмотреть им в глаза. Но делать было нечего, голос папы не оставлял никаких надежд на спасение. Кое-как поднявшись и наспех размяв затёкшие ноги, я поплёлся на кухню, не отрывая взгляда от пола, потому что взглянуть в лица родителям значило сгореть заживо прямо на месте.

Я опустился на стул и сложил руки в замок перед собой, упершись в них невидящим взглядом. Я знал, что мама сидит передо мной, а папа – сбоку. Я знал, но не смотрел на них. Папа начал первым:

- Я поговорил с одним своим коллегой. Он посоветовал мне хорошую клинику в Нью-Йорке. Там как раз занимаются с людьми с посттравматическим синдромом и депрессией. Нельзя и дальше отрицать, что твоя травма после аварии никак не пройдёт. Нужно этим заняться.

От его слов у меня вся спина покрылась холодным потом. Нью-Йорк. Это же… Это же чёрт знает где, на том конце Света… Так нельзя!

- У нас вполне хватит денег на твоё лечение. Ты будешь проходить курс реабилитации в течение шести месяцев. При необходимости курс могут продлить или же сократить. Учиться будешь там же, в Штатах. Естественно, на дистанционном обучении.

В голове никак не хотели укладываться его слова. Какая, к чёрту, Америка? Какая клиника? Какие ещё шесть месяцев? Я не могу так надолго уезжать! Не могу! Егор… Он ведь останется тут.

- Я уже обо всём договорился. Твой курс начнётся с пятнадцатого января, так что в ближайшее время нам нужно будет заказать билет. Мы с мамой не сможем полететь вместе с тобой, но там тебя встретят и отвезут прямо в клинику.

Я сидел, как в воду опущенный, и только и мог, что открывать и закрывать рот, не произнося при этом ни слова, как рыба. Что я мог сказать? «Где Егор»? «Пусть он вернётся домой»? Меня снова за шкирку зашвырнут обратно в комнату и запрут. Никто не станет меня слушать. Они уже всё решили, обо всём договорились. Я только послушно кивнул и продолжил впиваться взглядом в собственные костлявые запястья.