========== часть 17 ==========
Родители устроили нам тотальный контроль, и мы с Егором не могли остаться наедине дольше пары минут, наши встречи стали мимолётными, когда мы пересекались в ванной или на кухне. Осторожные касания подальше от чужих глаз становились всё реже и реже, потому что их было всё сложнее скрывать, про какую-то иную близость речи не шло совсем. Пару раз случалось, что Егору удавалось сбежать с последней пары поскорее и вернуться раньше мамы, которая стала отпрашиваться домой на часок-другой раньше с работы, чтобы проследить за нерадивыми отпрысками, и тогда мы с братом не отрывались друг от друга до тех пор, пока не слышали шум за дверью. Егор сразу же делал вид, что только-только зашёл, медленно разуваясь, а я ураганом уносился в свою комнату. Из-за искрящего в воздухе напряжения и нехватки рук и губ брата на своём теле я стал впадать в апатию и ещё более глубокую депрессию, чем прежде. Ничего не хотелось, я лишь целыми днями слушал музыку и пялился в карту звёздного неба, висящую на стене, которую Егор подарил мне до Нового Года, так как просто не утерпел. Иногда я брался читать книги или плести фенечки, но всё валилось из рук, а сфокусироваться на чём-либо не представлялось возможным от слова совсем. Гоняя на репите саундтрек из фильма «Вечное сияние чистого разума», я медленно, но верно шёл ко дну. Что ждало меня там, внизу, я не знал, и осознание неизвестности заставляло меня инстинктивно сжиматься. От каждого очередного скользящего прикосновения к ладони Егора меня прошибало, словно током. Пока никого не было дома, я целыми днями наворачивал круги по его комнате, зарывался с головой под его одеяло, напяливал на себя его одежду и дышал его запахом. Было тоскливо до желания выть на луну.
В последний учебный день, тридцатого декабря, Егор вернулся с занятий очень рано, после второй пары. Оказалось, преподаватели на радостях отпустили безмерно благодарных студентов по домам. Едва он шагнул на порог, мы сорвались друг к другу, как сумасшедшие. Он целовал мою шею и плечи, а я шёпотом просил его ни в коем случае не оставлять засосов, иначе мы пропадём. Я целовал его ладони и сухие потрескавшиеся губы, с остервенением стаскивая мешающую одежду. Я совершенно ничего не соображал, в голове билась только одна мысль: «Мой! Он, наконец-то, мой!» Не знаю, сперма мне в мозг ударила, или же у меня мозг изначально напрочь отсутствовал, но я забыл про все мысли о родителях, о тотальном контроле, о подозрениях и всём остальном. Для меня в этот момент существовал только Егор, только его ласковые руки и горячие губы.
- Или, - его хриплый шёпот был таким отчаянным, будто он прямо сейчас был готов накинуться на меня, как хищник на добычу, и растерзать. Но я совсем не был бы против оказаться растерзанным.
Мы кое-как дошли до моей комнаты, раздевая друг друга, упиваясь этим подаренным судьбой мгновением, но при этом стараясь не оставить друг на друге ни следа нашей близости. Было неимоверно сложно не царапать лопатки Егора, как и ему трудно было не оставлять синяков на моей коже, на которой они обычно расцветали даже от малейшего ушиба. Он старался не впиваться пальцами в мои бёдра, а я – зубами в его плечи. Было трудно. Воздуха не хватало. После долгого перерыва мне было сложно принять его вновь в себя целиком, поэтому мы много времени потратили на подготовку. Из-за параноидального страха попасться я пытался даже не кусать губы, чтобы они, не дай Бог, не показались родителям слишком красными.
Если бы я знал, что во всех наших стараниях нет никакого смысла, если бы только догадывался о том, что последует за этим прекрасным поворотом судьбы, клянусь, я бы не сдерживался ни на минуту и не заставлял бы сдерживаться Егора. Я бы кусал и целовал его так, как мне хотелось, царапал бы, где захочется, и зацеловывал любимые губы до одури. Но откуда мне было знать?
Неожиданно, среди всей этой страсти и трогательно нежной близости, в комнату влетел разъярённый папа. Моё сердце упало куда-то в пятки и замерло. Отступать было некуда, да и как тут отступишь? Вот мы, двое братьев, лежим на кровати: я под Егором с раздвинутыми ногами, он – надо мной, взмокший и немного запыхавшийся. Я почувствовал, как брат мгновенно похолодел, обернувшись на звук открывшейся двери, и едва-едва успел отодвинуться, соскользнув с его опавшего члена, как папа буквально сдёрнул его с кровати. Эффект дежавю: снова я, перепуганный и раздетый, отползаю к изголовью кровати, натягивая одеяло до самого подбородка, в то время как на моих глазах дерутся двое. Я вскрикнул и закрыл рот ладонью, когда папа впервые ударил Егора по лицу, ударил по-настоящему, сильно, зло.
- Пап, не надо! – жалобный всхлип – это всё, на что меня хватило, прежде чем папа выволок Егора за шкирку из моей комнаты. Я хотел побежать вслед за ними, потому что было страшно от того, что папа мог сделать с братом, скрывшись с моих глаз, но ноги одеревенели и совсем не хотели слушаться меня. Они снова стали ледяными и начали покалывать, а рядом не было никого, чтобы помочь. В коридоре был слышен жуткий грохот и удары. Я не знал, сопротивлялся ли Егор. Что-то шелестело, гремело, падало, а потом, после злого крика: «И не смей возвращаться!» - оглушительно громко хлопнула входная дверь.
Папа влетел в мою комнату, пыша гневом, и я не решался поднять на него взгляд, мне хотелось провалиться под землю в эту самую минуту, чтобы никогда в жизни больше не попадаться ему на глаза. Это совершенно ужасное чувство, когда ты разочаровываешь своих родителей, самых близких, по сути, людей, разъедает тебя изнутри, не оставляя ничего, за что можно было бы зацепиться, никакого якоря. Я почувствовал жжение на щеке раньше, чем услышал шлепок. Голова закружилась, и только после я понял, что мне отвесили пощёчину. А потом ещё одну – по другой щеке. Я только закрыл руками голову, вжимая лицо в прижатые к груди колени, и прошептал едва слышно: «Не надо». Я дрожал, как осиновый лист, потому что внутри было столько разных чувств: страх, горечь, обида, стыд, вина, разочарование, бессилие. Больше всего убивало осознание собственной беспомощности. Я не мог ничего сделать, Егор стоял там, за дверью, на холодной лестничной клетке, возможно, совсем без одежды, а я не мог ничего сделать. Я даже с кровати подняться не мог. И папа всё не уходил из моей комнаты, сверлил меня взглядом сверху вниз, заставляя чувствовать себя ничтожнее и ничтожнее с каждой проползающей секундой.
- Пап… - губы дрожали, и мне было страшно обращаться к нему так. Вдруг я для него больше не сын? Вдруг я разозлю его своими словами ещё сильнее? Мне хотелось совсем не этого. – Ты дал ему одежду? – спросил я на грани слышимости, чтобы лишний раз не раздражать и без того взвинченного папу. Он что-то злобно процедил в ответ сквозь зубы и вышел из моей комнаты.
Стало тихо. Холодно и тихо. От этой леденящей тишины у меня мурашки побежали по спине. Кое-как я нашёл в себе силы спустить ноги с кровати и встать; бесшумно выйти в коридор и дойти до входной двери было неимоверно трудно. Я едва-едва успел посмотреть в дверной глазок, убедившись, что Егора уже нет в подъезде, как сзади был моментально схвачен за шкирку и закинут обратно к себе в комнату. Папа с силой буквально швырнул меня на кровать, из-за чего я больно ударился локтём об изголовье, и накинул сверху одело, закрывая меня им с головой. Он ушёл, а я молча трясся и глотал слёзы, перепуганный, уверенный в том, что сейчас и мне могло достаться по голове. Но больше всего было страшно за Егора. Он хоть одет, обут? На улице декабрь, отметка на градуснике опустилась до минус тридцати. Как он там?
Папа захлопнул дверь в мою комнату с такой силой, что мне показалось, сейчас окна вылетят, и подпер её с той стороны чем-то, наверное, стулом с кухни. Зачем были нужны все эти манипуляции, я не понимал, да и не хотел понимать. Единственное, что мне хотелось знать, это как там Егор. Он ведь без денег, без мобильника, возможно, даже без одежды. Куда он пойдёт, к кому? Я закрывал рот ладонью и утыкался лицом в подушку, чтобы не было слышно моих завываний.
