Выйти сейчас из этой комнаты, и дверь закроет не только помещение, но отрежет всю жизнь, и что останется? Она будет побитой собачонкой, а он никогда не простит. Бетти замирает у двери. Оборачивается и почти робко смотрит на Луи.
— Луи?
Он не делает ни движения, но ей кажется, что что-то неуловимо меняется в его лице, и воздух меньше давит ей на плечи. И что-то толкает её в спину, она преодолевает расстояние в несколько широких шагов и останавливается прямо перед боцманом, куда ближе, чем это было бы разумно и вежливо сейчас, куда ближе, чем они стояли когда-либо прежде.
— Я не жалею.
Говорит тихо, как будто выталкивает слова из груди, но в этой комнате, на этом расстоянии слова будто отдаются канонадой. И эти слова — откровение и признание, и самое важное, что вообще может быть сказано.
— О чём? — так же тихо спрашивает Луи.
— Ни о чём, — она качает головой и решается сказать всё разом. — О том, что я девчонка, и мне пришлось взять отцовское имя, может быть, немного жалею. Но не о том, что я нанялась на корабль, что стала частью команды, что научилась тому, чему научилась, и делала то, что делала. Я не жалею о том, что оказалась именно на «Леди Энн», что попала именно к капитану Гарри, что была полезна вам всем, встретила тебя, и… И вот.
Кое на что решимости всё-таки не хватает, и, может, к лучшему. Луи приподнимает брови.
— Прекратишь ты заикаться или нет? — спрашивает устало и вполовину не так зло, как должен был бы.
— Мне хочется сказать слишком много, но смысла в этом слишком мало. Единственное, о чём я жалею, это о том, что мне пришлось соврать о своём имени, и о том, что я врала именно тебе. Больше ни о чём не жалею и не хочу. Я согрешила, но против обычая, не против Бога, людей или самой себя.
— Ты ополоумела.
И звучит это тоскливо, как будто он её ни капли не осуждает. Хотя он чертовски на неё зол, но, кажется, не ненавидит? И у неё нет объяснения этому чуду.
— Наверное, — вздыхает Бетти. — Прости меня за это, если сможешь, но, кажется, это сумасшествие — причина, по которой я была в последние полгода счастлива, как никогда.
Она заглядывает ему в глаза, в последний раз. И с головой окунается в водоворот ледяной воды, и гнева, и непонимания. Они так и стоят, что-то друг в друге ищут и молчат. Не потому что нечего сказать, а потому, что не понятно, как это всё сказать. И Бетти уходит, так же молча.
На следующий день приблизились тучи, низкие и серые, как будто пытались задушить Бетти. Они растеряли ливень где-то по дороге, и теперь дождь мокрой взвесью метался в воздухе, словно не падал с неба, а просто висел — и так до самого вечера, отхлынув только к закату.
Бетти всё ещё жива, и от этого её выворачивает наизнанку, потому что всё это тяжело, и грустно, и непонятно, потому что она не знает, чего ожидать, и не знает, чего ждёт. Шарахается от Луи и вообще старается слиться со стеной, потому что ей и стыдно, и страшно, и кажется, что она умрёт от болевого шока, прежде чем дождётся решения Луи. Но ещё Бетти понимает, что думать ему об этом не дольше нескольких дней, потому что цель их путешествия неотвратимо приближается, и если сбрасывать её за борт, то поскорее — потом будет не до этого. Она только не понимает, зачем затягивать, и зачем Луи вообще об этом думать. Видимо ей всё-таки удалось убедить его в своей полезности, но это слабое утешение.
========== Авантюрист(ка). Луи. ==========
Комментарий к Авантюрист(ка). Луи.
Aesthetics:
https://pp.userapi.com/c851336/v851336400/ccaed/9mdssr-bvsI.jpg
https://pp.userapi.com/c851336/v851336400/ccb01/8PYfwVM5WWE.jpg
Тучи как пришли, так и ушли, и после принесённого ими холода подступало обычное тепло. А решений в голове так и не прибавлялось. Карта — клочок бумаги, — да слова Эйвери, вот и всё, что у них есть, их единственный шанс на удачное завершение плавания. Луи вглядывается в бумагу до рези в глазах, и даже в темноте каюты перед сном линии появляются снова, будто выжженные под веками, а толку от этого — чуть. Всё равно не понятно, правда там нарисована или нет. И Луи думает, есть ли вообще этот остров, к которому они плывут? Хорошо, что они, кажется, ушли от англичан, но этого недостаточно.
Как странно поворачивается судьба. Луи сперва оказался на пиратском корабле, не думая о том, что это навсегда, потом был бунт и годы удачных плаваний, а потом Зейн испарился в ночи, а Гарри и Луи отправились в негостеприимную тюрьму. И всё равно их шеи чудом вытащили из петли, и чудеса удачи вроде как всегда были рядом. А теперь они плывут по обрывку карты в неизвестность и полагаются на память Эйвери, которая хранит другой обрывок карты.
И как будто мало у него забот с этим самоубийственным — хотя вроде бы спасительным, — походом к чёрту на рога, выясняется, что Барт — это вовсе не Барт, а очень даже Элизабет. Может у Фортуны правда не очень хороший вкус на мужчин, но вот юмор у неё отменный, просто замечательный, даром, что смешно только ей. Остальным так смешно, что выть хочется.
Элизабет Мидлтон попросту здесь быть не должно. И именно ему, Луи, решать, что теперь делать. Решать, вроде бы, нечего, за этот обман наказание одно — смерть. Но Луи помнит её слова о том, что она не хотела врать, и где-то глубоко он понимает, что иначе она не могла, она соврала лишь в одном. Но соврала ведь? Луи путается и бесится. И кажется, что он не может, почти физически не может сделать то, чего требуют правила — объявить правду и казнить самозванку. Не хочет. А чего хочет? Сохранить ей жизнь, но как? Оставить тут и ждать, пока кто-то ещё обнаружит правду, или высадить, чтобы она на другой корабль забралась, и её там по доске отправили? Луи не знает, чего хочет, но знает, что не хочет выдавать эту дурочку. То ли жалеет её, то ли просто к ней привык.
Казалось бы, они все научились разбираться в людях — иначе никак, потому что в море не разойдёшься с тем, кто тебе не по нраву. Как это всё дало сбой с ней? Куда он смотрел? В светлые честные глаза? Но как проглядели самое главное? Луи чувствует, что ему хуже от того, что она лгала лично ему, чем от того, что вот таким образом пробралась на корабль и стала даже хорошим матросом.
Да к дьяволам бы морским это всё.
Он возмущён, растерян, невероятно зол. И при каждой мысли об Элизабет Мидлтон — а видит Бог, он думает о маленькой негодяйке постоянно, — в груди колышется целое море эмоций. Он её ненавидит. Или хочет ненавидеть, и хочет надавать по щекам и прихватить за горло, чтобы пищала и просила пощады, и обещала больше никогда не делать таких глупостей, и вообще слушаться. И он, Боже, восхищается безрассудством и упорством, и умением остаться на ногах и ответить, хотя Луи видел, ей было страшно, когда всё открылось. Было ли ей больно? Было ли ей так же тяжело как ему? Луи её не презирает, хотя должен бы. У Луи столько эмоций, и все они такие большие, тяжёлые и душные, что просто не помещаются в груди. Где-то внутри полыхает такое пламя, что он отстранённо удивляется, как ещё не умер, к чертям.
Луи выбирается на палубу, садится рядом с Лиамом, тот увлечённо крутит в руках заготовки для фитилей, которые почему-то обожает делать сам. Дальше на палубе сидят несколько жертв его энтузиазма, как раз и делают эти заготовки, и Луи привычно выхватывает взглядом Барта, которая Элизабет и которая глаз старается не поднимать. Но Луи на неё смотрит, следит за движениями рук и в сотый раз за пару дней удивляется тому, что больше полугода не видел очевидного. Выглядит она совершенно как девушка, руки и ноги, и всё у неё того размера, что и должно быть у девушки, а не у мужчины, так что не удивительно, что Барт казался иногда неправильным. Но Луи понимает, что позорно упускал вообще всё, только пару дней назад, когда она разминает шею, откидывает голову, прикрывая глаза, и Луи видит длинную, совершенно гладкую шею, а в вороте рубашки показываются острые ключицы между узких плеч.
Луи отворачивается к Лиаму, чтобы отвлечься.
