Он, кстати, понятия не имеет, где остальные ребята из команды, которых захватили с ними. Возможно, плывут на другом корабле, примерно с таким же удобством.

Анвар Мендес приходит к ним в трюм со своим дружком, сыном Ле Вассёра, и у обоих настолько самодовольные лица, что хочется этими лицами повозить по полу трюма. Впрочем, с него слетает любая спесь, когда он вглядывается в лицо Гарри и, очевидно, узнает в нём черты Джеммы. Гарри и без того был уверен, что именно Анвар убил его сестренку, а теперь убедился в этом лишний раз. Это холёное, красивое лицо запомнилось ему ещё с казни Джеффа. За что фортуна отвернулась от Гарри Стайлса, если он уже второй раз не может сломать Анвару Мендесу шею?

У них больше нет оружия, кроме язвительных замечаний, и Гарри с Луи пользуются этим сполна. Где-то внутри Гарри понимает, что им не сойдет это всё с рук, но ещё он понимает, что сумел повернуть ситуацию, насколько мог. Анвар и Антуан Ле Вассёр пришли посмотреть на поверженных пиратов, но сами оказались теми зверьми, за которыми хотели наблюдать. И это… приятно, хоть и никогда не заменит удовлетворения от убийства злейшего врага.

Зейн хмыкает, услышав, как хлопает дверь, ведущая в трюм.

— Это вам с рук не сойдёт.

— Угрожаешь? — Гарри тут же вскидывается.

Зейн пожал бы плечами, если бы его руки не были вывернуты так же. От Гарри он отделен прикованным между ними Луи, и Зейн должен благодарить своих тюремщиков за это, иначе Гарри изловчился и пнул бы его. Вероятно, не один раз.

— Почему бы вам не прекратить? — интересуется Найл. — Нас всех скоро повесят, и я бы хотел поспать перед этим.

— Я смотрю, тебе изменила твоя вечная уверенность в том, что все будет хорошо? — Зейн смотрит на него исподлобья, и в полутьме трюма его карие глаза кажутся почти черными. — Надо же.

— Ну не только же тебе здесь быть предателем, — парирует Луи даже раньше, чем Гарри успевает что-то сказать.

Зейн снова замолкает. Он не пытается оправдываться, что-то объяснять, и явно не считает, что вообще кого-то предал. Гарри хочется плюнуть ему в его наглую самодовольную физиономию. Он всё ещё помнит грязные темницы Порт-Ройала и крохотные окна, и топот британских солдат над головами, и крыс. Крыс куда жирнее, чем в трюме, потому что в камерах им находилось, чем поживиться. Например, заключенными, не дожившими до казни.

Возможно, Зейн сейчас и попытался спасти их, но это не значит, что предательство прощено и забыто.

— Может, расскажешь, что побудило тебя предать нас тогда? — любопытствует Луи. — Плыть нам ещё долго, а ругаться, обвиняя друг друга, мне надоело.

— Куда проще обвинить меня, — бормочет Зейн себе под нос.

— А ты, конечно, ни в чем не виноват, и тебя заставили? — язвительно хмыкает Гарри.

Ему даже находиться с Зейном в одном помещении противно: человек, предавший дружбу, не заслуживает снисхождения и прощения. Черти морские, как же хочется выпустить ему кишки! Старая обида клокочет внутри, кипит. Но что-то ещё, другое, сохранившееся с времен их отрочества, шепчет: он спас вам жизнь один раз, он попытался спасти и второй, рискуя своей собственной. Почему, почему, почему?

Это в голове у Гарри не укладывалось и не укладывается, а Зейн как-то не собирался ничего объяснять, и даже сейчас, когда от него потребовали этих объяснений, он только закатил глаза.

— Как обычно, ты услышал то, что хотел услышать, а не то, что тебе сказали.

Где-то внутри у Гарри взметывается тьма, застилает глаза. Он, забыв, что скован кандалами, подрывается — и железные «браслеты» впиваются в запястья, заставляя обвалиться назад. Он прикусывает щеку от боли. Рот наполняется кровью.

— Ты хочешь сказать, что Гарри не умеет слушать? — Найл, кажется, изумлен наглостью бывшего друга. Тяжело дыша, Гарри сглатывает кровавую слюну.

— Я хочу сказать, что Гарри вряд ли захочет выслушать мою историю, потому что он уже сам сделал выводы, — Зейн спокоен, будто ему нечего терять. — Ему не нужны мои объяснения. Как и ничьи.

В ушах стучит кровь, и Гарри едва слышит слова Зейна. Усилием воли он старается успокоиться, но руки чешутся бывшего друга придушить, вцепиться ему в глотку. Они, все пятеро, клялись быть верными друг другу, но теперь он слышит, что отколовшийся от них Зейн ещё и его считает в этом виноватым? Или что? Что?!

— Зато мне нужны, — голос у Луи становится тише, и он поворачивает голову к Зейну. Даже в полутьме их временной темницы Гарри видит, что на виске и лбу у Луи засохла кровь. Из них всех Зейн выглядит самым неизбитым, и очень жаль, что это так. — Не уважишь старого друга?

Они с Зейном, к морскому Дьяволу, уже давно не друзья, и вины Гарри, Луи или Найла здесь нет. Однако Зейн, кажется, так не считает. Он поднимает голову, выгибает шею и трется заросшей щекой о плечо. Морщится.

— Вы и сами знаете, почему, — он тонко и горько усмехается. — У нас всех не было будущего. Кто мы такие? Пираты, которых рано или поздно вздернут на виселице, и вороны будут клевать наши глаза. Мы видели, что случилось с телом Джеффа.

Раньше это не смущало Зейна. Гарри помнит, как Малик врывался в гущу битвы на захваченных кораблях, и его тёмные глаза горели жаждой наживы и крови. А, быть может, это был просто азарт, а единственное, чего Зейн всегда жаждал, он тогда получить не мог.

— Идя в пираты, трудно считать, что за твои деяния войска Короны дадут тебе орден, — ехидничает Луи. Найл помалкивает, прислушиваясь к Зейну. Он слишком дружелюбен, чтобы огрызаться, хотя всё ещё обижен и зол, и это видно по его взгляду. Гарри закрывает глаза.

Быть может, если он не будет смотреть бывшему другу в лицо, будет легче выносить его голос.

— У вас двоих уж точно был выбор, — огрызается Зейн, однако в его тоне злости нет, лишь усталость. — Десмонд Стайлс отнял у меня семью и превратил в мальчишку на побегушках. У меня никогда не было выбора, становиться пиратом или нет. Вряд ли ты понимаешь, о чем я говорю, Луи.

— Да ну? — Томмо бесится, повышает голос. — Посмотрел бы я, на какие деньги ты содержал бы сестер после того, как твой отец разве что твою шкуру в карты не проиграл! — У Томмо всегда была своя боль, своя судьба, которая привела его на «Леди Энн». И он не стыдился этого, но и не любил, когда другие козыряли своими горестями. Видит Бог, у всех было их предостаточно. Гарри с ним согласен.

Луи редко выходил из себя, предпочитая оставаться гласом разума среди пятерых друзей. Но боль в душе не утихала, даже если он пытался её подавить, и вырывается теперь бесконтрольно.

— Вы оба сами делали свой выбор, — качает головой Зейн. — Мой за меня сделал Десмонд Стайлс.

— И поэтому ты решил нас предать? — Найл смотрит на него, будто не верит в услышанное. — Только потому, что твой выбор был вовсе не твоим.

Зейн не хочет оправдываться. Какая бы злость не клокотала у Гарри в груди, как бы ему не хотелось поломать сейчас бывшему другу хребет, он всё ещё хорошо понимает Зейна, хотя думает: знает ли он до конца человека, с которым делил тяготы рейда и мечты о богатстве, что ждет их… где-то?

Да, богатство они нашли, но какой с него теперь-то прок? Они здесь, плывут в Порт-Ройал, где их повесят быстрее, чем «Леди Энн» сможет добраться до Ямайки. Повесят всех — и даже Зейна, который почему-то пытался им помочь, и это даже не было манёвром от англичан, а всего лишь его собственным выбором.

— Я хотел жить по-другому, — отвечает Зейн. — И я это получил. Но какой с этого прок, если я остался собой?

Луи дышит глубоко и громко, будто пытается успокоиться, а за грудиной у него жжет, и точно так же болит у Гарри. Зейн предал их ради денег и возможности казаться не тем, кем он был на самом деле, но потерпел в этом сокрушительную неудачу. И в этом есть трагедия их разрушенной дружбы.

— Тогда какого черта ты нам помог? — выдыхает Луи. — Если ты так хотел этой жизни и службы на благо губернатора Мендеса, — он выплевывает это имя, будто яд, — то какого же черта, Зейн?!