Инцидент казался исчерпанным. Но после учений офицерское собрание 3-го полка заявило, что остальные не могут служить вместе с двумя провинившимися, потому что считают их разжалованными. Никогда ещё в польском войске не было случая, чтобы благородного шляхтича ставили в строй наравне с рядовым и командовали им, как быдлом! К этому моменту великий князь уже ушёл. А оставшиеся на месте генералы побоялись сообщить ему о происшествии. Вечером того же дня спокойное течение полкового штоса на квартире у генерала Красинского было прервано явлением гневного капитана Виличко, который обратился к собравшимся отцам-командирам с пламенной речью.

— Вольно вам думать только о себе, Панове! — сказал он. — Не заботиться ни о нашей чести, ни о своей! Вам дела нет до бед Отечества! Вы так же малодушны с русскими, как были с французами! Что ж, сидите! Я сам пойду к великому князю, передам ему решение моего полка и потребую извинений! Если бы вы были честными людьми и патриотами, то давно сделали бы это!

Генерал Красинский, повидавший на своём веку три конфедерации, Костюшку, Суворова, Наполеона и считавший, что Константин Павлович стоит их всех вместе взятых, решил арестовать Виличко подальше от греха. Капитан был посажен под домашний арест. Впрочем, не лишён обеда и возможности видеться с товарищами. Что оказалось ошибкой. Офицеры собрались у Виличко на квартире и поклялись умереть за честь родины, если с ними и впредь будут обращаться подобным образом.

В последующие три дня застрелились два брата поручики Трембинские, повесился капитан Герман и вскрыл себе вены ротмистр Бржезинский. А за ними настал час Виличко, который оставил на столе предсмертное письмо зажигательного содержания: «Ваше Высочество! Если бы я последовал первому движению моего сердца, то мы сошли бы в могилу вместе! Но так как ни один поляк не запятнал ещё себя преступлением против членов императорской семьи, то я оставил эту мысль, чтобы не сделать мою родину ещё несчастнее. Я считаю долгом предупредить Вас, чтобы вы не доводили моих соотечественников до отчаяния. Четверо моих товарищей уже лишили себя жизни. Я иду за ними. Многие ещё последуют моему примеру. Увы, лишь так мы можем протестовать».

Письмо мигом сделалось известно в столице. И к числу самоубийц присоединилось несколько студентов. В это время великий князь уезжал в Штутгарт, чтобы повидаться с императрицей-матерью, гостившей там у родных. По возвращении он нашёл, что все от него нечто скрывают, но не смог добиться толку. Вечером у графини Потоцкой был бал, куда цесаревич явился в тайной надежде увидеть мадемуазель Грудзинскую. Дело было почти в шляпе. В Штутгарте он уговорил мать уговорить брата уговорить принцессу Кобургскую на развод.

Каково же было его удивление, когда Жаннета — этот голубь кротости — воззрилась на него с гадливостью и негодованием.

— Я не стану с вами танцевать, ваше высочество! — из её глаз едва не полились слёзы. — Как вы вообще можете думать о танцах, когда люди из-за вас убивают себя?! Вы чудовище!

С последним Константин не спорил. И всё же какие люди?

— Кто убивает? Зачем? — опешил он.

— Ах, — воскликнула Жаннета, — вам ничего не сказали! Я так и знала! Вы, при вашем чувствительном сердце, не могли бы допустить подобное!

Дальше события развивались столь же стремительно, как и в день конфликта. Великий князь кинулся в полк. Чуть не с кулаками набросился на генерала Красинского. Потребовал выстроить 3-й пехотный и публично принёс извинения офицерскому собранию. Оставшиеся в живых господа командиры уже не так сильно, как в первые дни, горели желанием пустить себе пулю в лоб и с облегчением признали инцидент «небывшим».

Казалось, всё улеглось. Но на следующий день прапорщик Шуцкий — один из тех, кого великий князь принудил встать в строй, — вдруг заявил, что для его личной чести мало извинений. Он требует у цесаревича сатисфакции. Шуцкого до приезда Константина Павловича в полк посадили под арест. Решив, что ему отказано в удовлетворении, он тоже попытался повеситься, предварительно крикнув в окно: «Иду за своими товарищами!» Нетрудно догадаться, что его вынули быстрее, чем шёлковый галстук успел затянуться роковым образом.

Явившийся к шапочному разбору великий князь мог только развести руками:

— Делать нечего, будем стреляться.

Но у Шуцкого горлом шла кровь. Константин Павлович одолжил ему своего доктора.

— Я явился сюда, чтобы исполнить ваше желание. Смотрите на меня не как на брата вашего монарха, а как на дворянина, который сожалеет об оскорблении, нанесённом равному.

Тронутый его благородством Шуцкий, а с ним и остальные офицеры начали уговаривать цесаревича отказаться от дуэли.

— Ну, если вы все так просите, тогда обнимемся, — сказал Константин Павлович.

И случившееся уже окончательно было предано забвению.

Тем же вечером его высочество, объявив родным Грудзинской, что разводится, и, получив разрешение прогуляться с ней в коляске, спросил свою избранницу:

— Жаннета, я так и не понял, зачем эти люди стрелялись?

Девушка глубоко вздохнула.

— Я вижу, вы учите наш язык. Он вам легко даётся.

Константин самодовольно улыбнулся.

— Но чтобы понять нас, надо думать по-польски. Стать немножечко поляком.

— Так научите меня, — цесаревич закрыл глаза.

Это был очень романтический момент. Но Жаннета имела самые твёрдые намерения выйти замуж. Поэтому коляска поехала дальше под ковшом Большой Медведицы. А Константин Павлович до венца так и не получил ни одного поцелуя.

«Я рождён для страданий», — эта мысль в голове у великого князя Николая Павловича была совершенно чужой. Но что делать? Если вы всю ночь читали Шиллера, то под утро начнёте выражаться трагически. Вообще-то Никс не любил немецких романтиков, всей этой «бури и натиска» в пустом стакане. А любил сэра Вальтера Скотта про рыцарей и не сэра Фенимора Купера про индейцев. Страдать он тоже не любил. Была нужда!

Но вот нужда явилась. Одиночество делает человека несчастным. Эта мысль, в отличие от первой, была своей собственной. Не то чтобы раньше великий князь не знал такой простой истины. Однако теперь прочувствовал применительно к себе. И именно из неё родилось убеждение в том, что его удел — скорбь земная. Смириться с этим было трудно. Ибо Николай Павлович во всех обстоятельствах предпочитал действие и питал твёрдую уверенность, что для улучшения чего-либо нужно предпринимать шаги. Какие и в какую сторону — другой вопрос. Но сидеть сложа руки — худшее из возможного.

Однако ничего другого не оставалось. Поскольку от него — действуй они или лей слёзы в сторонке — мало что зависело. Более года назад судьба царевича круто изменилась. Тогда казалось, к счастью. Его женили. Передали в управление лейб-гвардии Сапёрный батальон. Навсегда избавили от Ламздорфа. И... разлучили с братом Михаилом. У каждого появилась своя жизнь. Сейчас Николай пребывал в Вильно в качестве генерал-инспектора по инженерной части. А Рыжий торчал в Петербурге. И явно бездельничал!

Никс и подумать не мог, что разлука с братом вызовет у него такое беспокойство. Ощущение собственной неполноты. Как будто тебе не хватает руки или ноги. Выходило — он вообще не мог жить без Мишки. Сколько себя помнил, они были вдвоём. В других обстоятельствах люди с такими разными характерами не имели шанса подружиться. Но у них никого не было, кроме друг друга. Нет, Николай любил старших братьев, мать, сестёр. Но любить и быть близким — разные вещи.

Когда великому князю исполнилось четыре года, ему подарили деревянное ружьё, которым он немедленно дал Рыжему по лбу. Младший вечно канючил и раздражал его тем, что терял игрушки. А потом в их жизнь пришёл Ламздорф. И тихий, цветущий мир Павловска превратился в ад. Братьев вечно одёргивали, всё запрещали и так орали на них, что Мишка со страху надувал в штаны. Они вместе убегали подальше в парк, прятались всякий раз в другом месте — ибо их убежища раскрывали, — там заучивали вдолбёжку урок и с кружащимися от испуга головами представали перед строгим воспитателем.