Прошла неделя, две, три, месяц. Сегодняшний день открыл восьмую неделю борьбы, которую Килгрейв вел с доктором Лектором, и о которой последний не догадывался (или делал вид, что не догадывается). Килгрейв ходил на прием три раза в неделю, настаивал на четырех под предлогом усилившегося суицидального синдрома, изображал жертву так, что ему пора было давать за это «Оскар», вздыхал, точно вот-вот умрет, и дарил психиатру взгляды побитой голодной бездомной собаки.

Лектер же оставался безучастным. Он говорил медленно, размеренным тоном, голос его звучал слаще колыбельной. Килгрейву лишь оставалось бороться с желанием буквально вырубиться, впасть в сонную кому. Но нет, он, великий и ужасный Килгрейв, забавы ради способный заставить человечество начать ядерную войну, не мог проиграть. Не мог смириться с тем, что какой-то человечишка, будь он трижды Зигмунд Фрейд, не покорится его воле и его желаниям.

— У вас интересный мозг, доктор Лектер, — наконец, признался он, садясь в кресле удобнее, и барабаня пальцами по коленям, — мои манипуляции отскакивают от вас рикошетом. Надеюсь, вы понимаете, что это — комплимент?

— О да, — кивнул доктор Лектер, — бесспорно.

— И что вы намерены с этим делать?

Психиатр окинул его долгим взглядом. Никаких мощных эмоций в его глазах не было, да только Килгрейву вдруг стало совершенно не по себе. Он даже поежился, натянув пиджак сильнее на плечи.

— Смею вас заверить, ничего, — покачал головой доктор Лектер, — мне нравится предложенная вами игра, мистер Килгрейв.

— А если я применю на вас мои навыки? — улыбнулся лукавым змеем манипулятор.

— Тогда, — психиатр встал, налил вина из бутылки, стоящей на его рабочем столе, и пригубил, — мы с вами поговорим иначе.

— Вы мне угрожаете? — Килгрейву было и весело, и любопытно, он не сводил с Ганнибала заинтересованного взгляда.

— О нет, — посмел заверить тот, — что вы. Это всего лишь предупреждение. Не более чем, мистер Килгрейв. Уверяю вас.

Килгрейв кивнул, оскалившись, словно хищник.

В кабинете пахло запеченным мясом под острым соусом.

========== 104. Екатерина Арагонская и Санса Старк ==========

Санса мечтала стать женой и матерью сколько себя помнит. Удел женщины — быть заботливым ангелом для семьи, хранительницей домашнего очага. Так говорила ей матушка. Так хотело общество вокруг нее. В конце концов, такова женская природа.

Когда ей сообщили, что она предназначена в жены Джоффри, Санса радовалась так, как, пожалуй, ребенок может радоваться игрушке или сладостям. Казалось — мечты сбываются. Только руку протяни — станут реальностью. Санса предвкушала этот брак. Мечтала о том, как будет танцевать с мужем на свадебном торжестве, как прижмет к груди свое дитя, как будет радоваться первым шагам и считать, сколько зубов у малыша во рту.

Мечты разбились на куски, разлетелись на осколки. Действительность оказалась не светлым праздником, а черным зазеркальем, в котором суженый — чудовище, а беременность — груз.

При дворе у блистательного и скандального Генриха Тюдора оказалась уже совсем другая леди Старк — с грустным взглядом и бесцветными снами. Удачей было, когда они совсем не снились, а не мучили ее кошмарами по ночам.

*********

О чем мечтала королева Екатерина, гордая дочь Испании, редкой красоты женщина, мудрая правительница и добропорядочная христианка? Санса могла бы поклясться, что мечты их одинаковы. Ей хотелось подарить любимому супругу-королю сына. Да не одного. Она желала стать матерью крепких здоровых принцев. Жаждала всегда оставаться столь же любимой, как в первые годы брака. Мечтала о семейном тепле и уюте.

И ее реальность оказалась черным зеркалом, в котором муж — изменщик, уставший ждать, дети мертвы, единственная дочь далеко и от нее лишь изредка приходят скупые весточки, а сама королева — уставшая, измученная тоской, растоптанная унижением и болезнями женщина, в которой остался лишь тусклый свет былого величия.

Королева думает, что ей помогает вера. Каждый вечер она проводит в яростных молитвах, больше напоминающих мольбы. Теперь она молится не о здоровых наследниках, а только о том, чтобы была счастлива ее дочь, ее дорогая Мария. И чтобы небеса даровали ей судьбу не столь горькую, какая была у ее матери. Чтобы Господь не обрекал ее на вечное одиночество и страдания.

Сансе не помогает ничего. Новые боги ее не слышат, старые уже давно оглохли. Она повторяет молитву каждый вечер, но ничего не чувствует. Молитвы для Сансы — заученный текст. Без эмоций. Без чувств. Без веры.

Когда-то молитва даровала радость, окрыляла.

Теперь радость дарует разве что Ее Величество — преждевременно постаревшая, неизменно грустная, всегда задумчивая, все больше молчаливая. Но неизменно прекрасная. Санса молчит, но ее сердце замирает, сладко трепеща, каждый раз, когда прекрасная Екатерина проходит по комнате, дарит ей мимолетный взгляд или теплую улыбку.

Санса влюблена.

Королева Екатерина давно забыла вкус юности. Не знает, как радоваться. Не помнит этого опьяняющего чувства. Но каждый раз, когда молоденькая фрейлина, почти еще ребенок, леди Старк, задумчиво, мечтательно смотрит на нее, легко улыбается, или смущенно опускает глаза, хлопая длинными ресницами, на сердце у нее теплеет. Давно забытые ощущения внезапно становятся реальностью, явью. И хочется держать милую девушку за руку, рассказывать тайные думы, делится сладкими воспоминаниями. Говорить. Чувствовать. Верить.

Королева доверяет.

========== 105. Руби Лукас и Мэдисон Монтгомери ==========

— Мэдди, Мэдди!

От одного только писклявого голоса, который уже буквально въелся в ухо, Мэдисон передернуло. Нет, пора все же нанять себе охрану. Или лучше сразу же поджарить эту надоедливую дурочку, ходящую за ней по пятам?

— Чего тебе, мать твою, нужно? — резко развернувшись на каблуках, юная кино-звезда посмотрела на преследующую ее тень.

й Девушка (как там ее зовут? Кажется, Руби) хлопала ресницами и восторженно пялилась на нее, как на икону. Обычно Мэдисон нравилось такое внимание — на то она и кино-звезда, чтобы принимать обожание фанатов. Оно напоминало ей, что она — богиня против всех этих мошек. Но сейчас… О, ее просто бесила одержимость, с которой эта Руби преследует ее.

— Я пришла за автографом! — продолжая хлопать длинными ресницами, ответила Руби.

— Да черт возьми, катилась бы ты в пекло, идиотка! — смачно выругалась Мэдисон.

Она бы обязательно еще и харкнула бы на пол, если бы это было хоть сколько-нибудь сексуально. — Сидишь у меня в печенках!

Автограф Мэдисон все-таки дала, неохотно черкнув маркером прямо на животе, с готовностью подставленном Руби. И тут же поспешила бежать, мысленно кляня себя за то, что никогда не надевает шпильку ниже двадцати сантиметров.

Руби не отставала, бежала следом, преданным щенком поскуливая в уши.

— Черт. Она меня попросту затрахала, — пробубнила себе под нос Мэдисон, — еще раз приблизишься, я тебя в тюрьму упеку, поняла меня, курица безмозглая?

— Но Мэдди, ты такая крутая! Мэдди! Мэдди! Подожди!

Наука считает, что человек произошел от обезьяны. Мэдисон бы сказала, что Руби Лукас произошла от мошки. Надоедливая и мозг такой же крошечный.

— Значит так, — круто развернувшись на каблуках, точно собирается бить, сказала звезда кино, — пошла отсюда. Быстрее.

— Но Мэдди, — быстро затараторила назойливая Руби, — ты такая крутая, и сапожки у тебя классные. А еще прическа, брюки, сумочка, и, кстати, где твой шарф, я видела, ты пришла с шарфом!

— Так, курица, — Мэдисон повысила голос, тон стал почти визгливым, и ткнула пальцем куда-то влево, — нахрен — это туда, поняла меня? Пошла вон!

Смотреть, как надоедливая фанатка исполняет ее приказ, Монтгомери не стала — скрылась в своем роскошном «Лимузине» и, приказав водителю гнать скорее, удалилась в лучах заката.

***********************

Руби Лукас не пришла на автограф-сессию. Не посетила встречу Мэдисон с фанатами в Лондоне. Обделила вниманием вечеринку, где Монтгомери сияла, точно бриллиант.