Рафаэль продолжал строго глядеть на меня, линия рта скривилась, и могло казаться, что мутант раздражён. Я застыла под его взглядом как статуя, лишь изредка стыдливо поднимая глаза, но тут же опускала, боясь прогневать его вновь. И особенно переживала, что здравый смысл снова вернётся к нему и мутанту захочется повторить попытку выгнать меня. Но через минуту он закрыл глаза, погружаясь в ощущение боли.

Его порывы временами странные, сумбурные и резкие. Дикие. И вряд ли можно отнести это к его животной сущности. Вовсе нет. Это заложено в его характере. Глядя на других черепашек, видя, насколько они разные, я стала понимать, что в этих эмоциональных выпадах, порой наигранной суровости и жажде к насилию и проявляется настоящий темперамент Рафаэля. Иногда я думала, каким бы он был будучи человеком. Раньше уже задавалась таким вопросом — отчего-то он казался мне рослым блондином. А теперь вне всяких сомнений могу сказать, что он был бы чёрным — это записано в его ДНК и проявляется в этом временами взбалмошном, бунтарском поведении. В его почти звериной привязанности к семье и резких вспышках от молниеносного раздражения до нежных ласк. И тогда я, уверена, непременно влюбилась бы в него с первого взгляда. И захотела бы прожить с ним до самой старости, нарожать кучу детей, завести лабрадора и жить простой скучной жизнью, настолько обыденной, что её сценарий я уже сейчас могу пересказать наперёд. А впрочем, совсем неважно, серые будни или фантастический боевик — если рядом будет твой человек, то всё остальное теряет былую значимость. Есть только он и я, и что там вокруг нас — уже дело десятое.

Это если представить, что Рафаэль — человек. Но исходные данные другие… А имеет ли это первостепенное значение? Порой судьба подбрасывает нам неожиданные подарки, вот только большой вопрос, достойны ли мы их. Я оказалась недостойна. Но надеюсь, что это можно исправить.

Огромная мускулистая рука как гиря свисала с кушетки. Я опустилась на бетонный пол, уперлась подбородком в твёрдую поверхность кровати. Осторожно провела пальцами вдоль руки, вкладывая свою ладонь в его и несильно сжимая. В ту же секунду Рафаэль открыл глаза, но уже не был таким суровым. Смотрел чистым открытым взглядом, словно оторопел, видя меня так близко. И мне так нравится это ощущение искрящейся радости от того, что ещё могу вводить его в такое наивное замешательство. Что всё ещё способна вызывать такие чувства. Моя рука легла на лысую макушку. Приятно касаться его кожи на голове, и это, как видно, его успокаивает.

— Наконец-то я увидела тебя без повязки, — мой шёпот можно услышать, только если приблизиться на минимальное расстояние, но мутант внимательно следил за движениями губ.

Он поднял руку, неуверенно коснулся лица, проверяя, действительно ли здесь нет повязки. И снова опустил её в привычное положение, попутно возвращая мою ладонь в свою.

— Я больше не хочу никуда уходить.

— Тебе лучше вернуться на поверхность и забыть всё…

— Нет! — мои пальцы коснулись его губ, заставляя больше не шевелиться. Наши лица близко, я чувствую горячее ровное дыхание на своей коже, и это приятное ощущение вызывает лёгкую дрожь в теле. — Не хочу даже слышать об этом. И ты о таком думать забудь.

Рафаэль не стал со мной спорить — видимо, сил не было совсем. Продолжал смотреть на меня, а я на него, заглядывая в глаза друг другу. В этих двух осколках янтаря я видела своё отражение — маленький портрет, две крохотные Рокси внутри его зрачков, — и понимала, что эти круглые рамки будут хранить только меня, искать только меня. Только я, и никто другой, застряну в них навсегда. Они мои — эти кусочки солнца — и ничьи больше.

Кончиком носа уткнулась в губной желобок; на меня накатила волна умиротворения. После таких эмоциональных американских горок сил почти не осталось, хотелось просто отключиться от этого мира и снова очутиться в том лесу, где мы гуляли с Рафаэлем. Жалко, что такое бывает только во сне.

Тяжёлая рука легла мне на спину — кажется, это был такой неуклюжий жест, весьма нерешительный, словно так Рафаэль пытался удержать меня, не мог побороть желание прикоснуться, но в то же время его внутренняя обида и гордость не давали расслабиться и окунуться в приятные ощущения. Возрастающий писк приборов, измеряющих пульс, оглушительно давил на уши — его губы были сухими и непривычно горячими; острые края шрама слегка царапали кожу — странно, что в первый раз я этого не заметила. Мне просто хотелось дать ему понять, что мой настрой более чем серьёзный и что ему стоит оттаять, а не упрямо отталкивать. Теперь-то ему глупо было сопротивляться этой силе притяжения. Такое нельзя усмирить и пересилить — тем более с его темпераментом.

Его губы слегка подрагивали (или мои?), воздух сбитым потоком резко выходил из ноздрей. И мне нравилось ощущение временного контроля над этим пусть и ослабевшим, но всё-таки в разы более сильным существом. Хотя кто знает, может, это я марионетка в его руках… Я всё больше в этом удостоверяюсь.

Глаза в глаза — мы снова напротив друга друга. Просто смотрим и молчим. Хочется улыбаться, и это так глупо, тем более сейчас, в таких обстоятельствах. Но щемящие сердце эмоции щекочут изнутри, и порой воздуха невозможно набрать спокойно — лишь резкими обрывками. Я сжимаю его ладонь сильнее — просто не могу удержать в себе это внутреннее давление в груди. Чувствую, что и он крепко стискивает руку, почти до боли. И этот острый, тонкий, быстрый звук зафиксированного на сканерах сердцебиения говорит о том, что внутри он весь трепещет.

Мне больно вспоминать причину нашего расставания — как-то не вовремя накатывает. Давит, глушит искру счастья. Сейчас так хочется просто закрыть глаза и всё забыть, насладиться этим моментом нашей личной тишины, но нестерпимое чувство вины — неподъёмной, буквально чугунной — стискивает ладони у меня на горле.

— Прости… — наконец произношу я нужное слово и жду ответа. А может, и не жду вовсе. Не хочу знать.

— Я же сказал тебе молчать, — пробасил Рафаэль, приблизившись впритык. Тёплые пальцы коснулись костяшками моей щеки почти невесомо — я блаженно закрыла глаза, когда грубая ладонь полностью опустилась на лицо. Прижалась щекой к исцарапанной коже — снова колотящийся писк. Разве я могла подумать, что один из визитов к тётушке приведёт меня к такому исходу? Голова кругом идёт, если вдаваться мыслями в прошлое и анализировать последние месяцы моей скучной доселе жизни.

Хотелось остаться вот так вдвоём, где тишина между нами приносит лишь душевное успокоение, лечит кровоточащие раны — я физически ощущаю эту волну «обезболивания». Но резкий звук открывающейся двери в лабораторию заставил меня подпрыгнуть на месте от неожиданности.

— Майки, — послышался голос Донни. — Туда ещё нельзя. Потом навестишь его. Майки!

— О, нет! — тихо прошептал Рафаэль.

Лавина радости и счастья ввалилась к нам в комнату, проскакала, снося всё на своём пути включая меня, и накрыла Рафаэля с головой. Раненый стиснул зубы от боли, когда Майки опустился на него всем своим весом.

— Я так рад, что с тобой всё в порядке, брат! — эта детская искренность невероятно подкупала, и я уже таяла как пломбир, глядя на проявление нежной братской заботы. Видимо, и Рафаэль не собирался отталкивать Майки, а мужественно терпел боль от сильных объятий неугомонного вихря.

— Я так испугался за тебя! — мутант стал чуть заикаться, голос его дрожал. Послышались всхлипы, плечи неровно вздымались. Донателло не стал его отрывать от раненого брата, лишь снял очки и протер линзы краешком халата, улыбаясь и качая головой.

— Ну, хватит тебе, — бурчал Рафаэль, но по-доброму, в его голосе не было недовольства. — Что сопли распустил?

Майки выпрямился, стал усердно вытирать влажные щёки. Не хмурил брови, его лицо казалось спокойным, даже не жалостливым. Но он продолжал размашистыми движениями собирать слёзы, настырно льющиеся из глаз.

— Прости, — тараторил младший. — Прости меня. Я больше не плачу.

Но несмотря на его сосредоточенное выражение лица, мокрые дорожки не высыхали на щеках, только кожа слегка потемнела от постоянного трения с ладонями. А я готова была разрыдаться вместе с Микеланджело…