С братьями предстоял серьезный разговор. Что же до сильмарила, то было необходимо выяснить, где он.
Маэдрос решил, что говорить с провинившимися братьями нужно наедине, по возможности, не привлекая к разбирательству Кано и близнецов. Морьо, который давно знал о похождениях неразлучной пары в Нарготронде, и все это время молчал, был еще слаб и проводил много времени у себя, рядом с Мирионэль, за чтением тех немногих книг, что нашлись в крепости.
Размышляя о том, стоит ли вообще по прошествии такого длительного времени заводить этот разговор и, если все-таки начинать, то как именно, Руссандол послал за Турко и Курво.
Младшие братья стояли перед ним, вальяжно переминаясь с ноги на ногу: Курво скрестив на груди руки и хмуря черные брови, Турко подбоченившись и меча молнии из прищуренных ярко-голубых глаз под красиво изогнутыми угольно-черными, как у брата, бровями. Они то и дело переглядывались и непрестанно шептались в осанве. Эту привычку — говорить в осанве, они усвоили еще в раннем детстве, сейчас уже нельзя было сказать, кто именно научил их, но по степени молчаливого взаимопонимания и чувствительности в отношении друг друга они уступали только близнецам Амбаруссар.
Подойдя вплотную к золотоволосому Келегорму, Маэдрос спросил у него голосом, в котором звенел металл:
— Что это значит? — нависнув громадой своего роста над братом, он ткнул ему в лицо пергамент содержавший послание Артаресто. На что Куруфин повернул к нему голову, чуть вытянув шею, чтобы прочесть бумагу, и тут же, пожимая плечами, проговорил:
— С чего ты так бесишься? Начитался бредней этого телэрского выродка, а теперь докучаешь нам… — угрюмое выражение его лица на мгновение сменила недоверчивая ухмылка.
Маэдрос смерил брата ледяным взглядом зелено-серых глаз.
— Я спрашиваю Турко, а не тебя, — стараясь смирить охвативший его гнев, ответил Руссандол.
Келегорм нахмурился и злобно посмотрел на старшего феаноринга.
— Мы хотели как лучше, Нельо, — наконец выдавил он из себя и опустил голову.
— Как лучше? Вы подстрекали народ к бунту против законного Владыки и смущали горожан бесчестными речами! — Маэдрос смотрел на Келегорма, готовый испепелить его взглядом. — А дева из синдар? С ней ты тоже хотел поступить как лучше?! — продолжил обвинительную речь старший из братьев.
— Эта девка — ведьма, она сама околдовала его, — как бы невзначай бросил Курво.
Маэдрос попытался сделать вид, что не расслышал этой реплики и ждал ответа от Турко, сожалея о том, что допустил глупость и вызвал на разговор их обоих вместе, а не по одиночке.
— Нельо, я… — Турко медлил с ответом, — эта дева — моя вечность…
— Моринготто ее разбери… — тихо добавил Курво.
Маэдрос покачал головой.
— Турко, я не понимаю, ты что, позволил похоти возобладать над здравым смыслом? Неужели желание обладать девой…
— Да уж знаем, где тебе понять… — саркастически хохотнул Курво, дернув подбородком, и тут же отлетел к дальней стене от удара левой. Маэдрос не выдержал.
Келегорм подбежал к брату, оглядываясь на взбешенного Нельо, и помог Курво подняться на ноги.
— Нельо, прошу тебя, не трогай его! Я был не прав, оставь Курво в покое! Лучше отправь туда кого-нибудь, чтобы узнал как там Тьелпе, он ведь воевал в составе армии Финьо. Не видишь разве — он весь извелся?! — он кивнул на утирающего кровь с подбородка младшего брата.
— Хорошо, — отозвался успевший успокоиться Маэдрос, — сегодня же я пошлю гонца в Нарготронд за вестями о Тьелпе, — он перевел дух. — А сейчас ступай прочь, оставь нас, — приказал он Куруфину.
Когда тот вышел за дверь, и его удаляющиеся шаги послышались в коридоре, Маэдрос подошел к Келегорму и тихо сказал, склонившись к самому уху брата:
— А теперь расскажи мне все, что знаешь о дочери Эльвэ Синголло и этой истории с сильмарилом…
====== Страх ======
И в нетерпении своем не стали они ждать, но тотчас разбудили супруг своих. Так и вышло, говорят эльдар, что первым, что увидели эльфийские женщины, были их супруги, и любовь к мужу была первой их любовью, и лишь потом познали они любовь к чудесам Арды и благоговение пред ними.
Дж.Р.Р.Толкин «Квенди и эльдар»
— Вам так к лицу этот темный цвет, браннон, — улыбался Саэлон, оправляя на мне только что сшитый стараниями матушки и бывших при ней десси кафтан из темно-синего бархата, вышитый на груди, воротнике и манжетах причудливым узором из серебряных нитей и украшенный россыпями мелких бриллиантов.
Я вздохнул — выздоровление далось мне тяжело, хоть отец и сделал невозможное, чтобы поставить меня на ноги, а матушка отдала мне столько сил, что сама ослабла и побледнела, проводя у моей постели дни и ночи.
Все уже было готово к тому, чтобы мы с Саэлоном и дюжиной стражей отправились в крепость Амон-Эреб. Я чувствовал, что Мирионэль находилась там. Не зная ничего о судьбе ее отца — Саэлон сказал, что когда он доставил Лорда Карантира в лагерь князей голодрим, тот был на последнем издыхании и мало чем отличался от мертвого, я был уверен, что его братья позаботились о ней. Сожалел я лишь о том, что сам не мог до этого дня сделаться ее опорой. Едва начав выздоравливать, я непрестанно думал о Мирионэль. Мое хроа, открыв вместе с ее плотскую ипостась мелет, скрепившую навечно наши судьбы, влекло меня к Каран-Итильде не меньше, чем моя феа.
Встревоженный тем, что мы с ней так и не смогли увидеться и получить вести друг о друге из-за проклятого змея, чуть не отправившего меня прямиком в палаты Властителя Судеб, я, как только почувствовал себя в состоянии держаться на ногах, решил отправиться в крепость Амон-Эреб, чтобы увидеть ее. Мне не терпелось получить возможность вновь прикасаться к ней, дотрагиваясь до кончиков ее пальцев, обнимая за плечи, вдыхать запах ее волос, заглянуть в ее сине-серые глаза-омуты. Я знал, что война с Морготом продолжится, вынуждая нас ждать, может быть, в течении долгих лет, возможности пожениться и зажить мирной жизнью.
Тогда же я осознал, что безрассудство не всегда является признаком воинской доблести, а испытывать страх не является чем-то постыдным. Я боялся, боялся не суметь или не успеть по вине Всеобщего Врага прожить с Каран-Итильде годы мира и счастья, и что моему самому горячему желанию — засыпать, держа в объятьях ее стройное гибкое тело, не суждено будет исполниться.
Надеясь на снисхождение к моему внешнему виду моей нареченной и осматривая себя в зеркале, я заметил, что волосы уже начали заметно отрастать и теперь ершились, создавая вокруг головы тонкий светлый ореол. Было странно и непривычно видеть их такими короткими. Уши без обрамлявших их длинных прядей выглядели оттопыренными, шея казалась совсем тонкой, а глаза огромными.
Ко мне вошла матушка, держа в руках драгоценный пояс, усыпанный переливающимися самоцветами и украшенный заклепками из белого золота и бриллиантовыми пряжками.
— Надень его, — она сама, улыбаясь, обернула блистающий исходившим от камней светом пояс вокруг моей талии.
— Моя леди, — я поклонился, осматривая заодно и слепивший глаза пояс, — мама, он слишком прекрасен… — в смущении я не знал, как благодарить ее.
— Это память о брате, — сказала она, обнимая меня, — ты ведь стал таким же отважным воином, каким был он.
Дэнетор, ее брат и Владыка народа лаиквенди, был храбрым воином. В Первой Битве за Белерианд он, не дождавшись подкрепления воинов Таура Элу, атаковал армию Моргота и пал, попав в окружение. Мама считала, что Владыка Тингол умышленно держал в засаде свое войско, дожидаясь, пока измотанный сражением с армией лаиквенди и нандор противник не ослабнет и не потеряет бдительность. Она крайне редко покидала отцовский замок и избегала встреч с Тауром Элу, считая свой род превосходящим его по знатности и величию и не в силах простить смерть брата.
Матушка и ее брат вели свой род от одного из первых эльдар, что пробудились у берегов озера Куивинен. Энель и Энелье были их прямыми предками. В то время как мой отец был сыном Эльмо, младшего брата Таура Тингола, на которого, как говорили, я был похож даже больше, чем на отца.
