Я остановился в, возможно, моем самом нелюбимом месте во всей школе и с мазохистским удовольствием оглядывался вокруг. Напротив меня находилась АСТ стена. АСТ — это то, через что проходят все выпускники по нескольку раз в год. И это даже не мысль о самоубийстве (хотя очень близко). Это экзамен. На кафельной стенке, прямо над большой аркой, ведущей в правое крыло школы огромными буквами выведено АСТ 30+ CLUB, а рядом, почти под самым потолком чем-то похожим на несмывающийся маркер с толстым стержнем в столбик написаны имена учеников, которые сдали этот экзамен более чем на тридцать баллов.
Каждый раз, проходя мимо этого места, я чувствовал какой-то внутренний пинок, словно мне его давало собственное подсознание. «Ты можешь быть на этой стене» — назойливо нашептывал премерзкий голос в голове. И у меня действительно были все шансы увидеть свое имя в этом коридоре.
Но я не хотел быть дурацким именем на стене. Повиснуть там, пока холодные поверхности не покроются плесенью, пылью или отвратительным баннером о Весеннем балу. Имя должно отпечатываться в истории, а не в пространстве между темными кафельными трещинками.
Пусть мое имя никогда не фигурирует на грязных стенах этой затхлой школы, пусть память обо мне здесь сотрется вплоть до последней скуренной в учительском туалете сигареты. Пусть мое имя прозвучит позже, когда нельзя будет проигнорировать его, пройдя мимо в людном коридоре или прослушать его где-то в середине списка на вручении дипломов.
Моя профильная физика должна была начаться через тридцать минут, и я решил выйти на улицу, где газон напекали яркие лучи полуденного солнца.
Взгляд непроизвольно зацепился за яркое пятно около входной двери — мемориальный алтарь, сооруженный в память о Линде Вест. Сейчас его своими тощими спинами закрывала пара каких-то низкорослых парней, обоим, возможно, не больше шестнадцати. Они стояли там и мерзко гоготали, отчего я застыл на месте. Мне было далеко до звания пацифиста, но в своем окружении я вполне схожу за того, кто может держать себя в руках и рационально оценивать каждую ситуацию (когда ты дружишь с холериком Дэнни, у которого проблемы с контролированием гнева, и Питом — главным авантюристом штата, ничего другого не остается).
Но во мне вдруг что-то замкнуло.
Фотография Линды, возвышающаяся в центре стены, была испорчена. Ублюдки черным фломастером подрисовали девочке усы и оправу очков вокруг глаз. Не думаю, что я когда-либо за всю свою жизнь испытывал такой гнев.
Направляясь в сторону мелких паршивцев, все, чего я хотел — это свернуть их тонкие бледные шеи.
— Эй! — грозно окликнул я, размашистым шагом достигая мягких игрушек, наставленных на полу.
Они уже собирались смыться, когда я нагнал их и схватил за шкварники, со всей дури припечатывая к стенке.
— Да какого черта ты творишь, придурок?! — возмущался поганец, повисший на моей левой руке. У мальца только начал ломаться голос.
— Это вы какого хрена творите? — я с отвращением отшвырнул их в сторону. — Думаете, это круто — издеваться над мертвой девочкой?!
— А тебе вообще какое дело? Твоя подружка что ли? Не думал, что на таких уродин еще кто-то западает...
И я как с цепи сорвался. Валить на пол пятнадцатилетнего и пытаться выбить из него всю дурь — это низко, аморально, убого и просто недостойно. Это пришло мне в голову, когда из носа у парня пошла кровь. Но это меня не остановило. Меня не остановило и то, что его щупленький дружок с криком навалился мне на спину, пытаясь сдвинуть с места.
Очнулся я только тогда, когда услышал знакомый голос.
— Кайл! — Тереза присела на корточки рядом со мной и схватила сжатую в кулак руку, застывшую перед лицом уже плачущего подростка.
— Прости-прости-и-и... — скулил он, зажимая разбитый нос. — Я не хотел, мы с Роном просто поспорили!
Мне было уже наплевать. На его слезы, на его мольбы, на свои разбитые костяшки. Я смотрел в карие глаза Терезы, полные испуга и боли.
Вокруг образовалась толпа людей, шепчущихся между собой. Не сомневаюсь, что теперь все только и будут говорить о том, как я мутузил малолетку на большой перемене прямо посреди школы. Они все смотрели на меня, как на животное в зоопарке, а я мог только прерывисто дышать, скользя по ним затуманенным от ярости взглядом.
— Посмотри, что они сделали. — сказал я Терезе, которая все еще смотрела на меня так...словно видит первый раз в жизни. — Они все испортили...
Тереза оглянулась на алтарь, и ни одна черточка ее лица не дрогнула. Она издала какой-то невнятный звук, похожий на грустную усмешку, и приподнялась. Я встал вслед за ней, поднимая хнычущего парня за собой. Толпа никуда не исчезла, народ, наоборот, прибавлялся с каждой секундой.
— Отпусти его, — сказала Тереза без капли злости или разочарования в голосе.
— Тесс...
— Отпусти, — настояла она. — Это неважно. Это все неважно. — она содрала со стены портрет своей сестры, всматривалась в него с секунду, а затем смяла и выкинула.
Та же участь настигла открытки, рисунки, стикеры с пожеланиями и выражением соболезнований. На пол летело все содержимое стеллажа: ленточки, кружева, кусочки нежно-розовой ткани.
— Глупые бумажки, — говорила Тереза, разрывая на части очередное скорбное письмо. — Знаешь, сколько я их перечитала за последнее лето? Их были сотни, Кайл, и все они — ложь. — ее руки с остервенением добирались до каждого уголка алтаря. — Письма — ложь, люди — ложь. Вранье, чертово вранье! — крикнула она, всеми силами потянув на себя стенд с кружевными украшениями.
Деревянная рама с грохотом ударилась о недавно намытый кафель. Испуганные младшекурсники уже давно высвободились из моего захвата и сбежали, проворно пробираясь сквозь образовавшуюся толпу.
Тереза пинала, раскидывала повсюду мягкие игрушки. Слезы текли по ее щекам. Я успел остановить ее перед тем, как она добралась до зажженных свеч и устроила в школе пожар.
— Тесс, эй, Тесс... — мои руки легли по обе стороны ее лица. — Посмотри на меня.
Она сжала мои запястья трясущимися руками и с закрытыми глазами слабо покачала головой из стороны в сторону. Слезы текли градом. Тереза выглядела такой уставшей, замученной и изможденной.
Это причиняло почти физическую боль.
— Тесс... — я шептал тихо-тихо и прислонил ее лоб к своему, когда она, жмурясь, отрывисто всхлипнула.
Ее ресницы дрогнули. Взгляд, полный капель слез, метнулся вверх, прямо к моему. Мы стояли близко друг к другу посреди глазеющих на нас зевак и, должно быть, выглядели как сумасшедшие.
Глаза Терезы закатывались, колени понемногу слабели, дыхание становилось прерывистым. Через минуту она уже сползла на пол без сознания, пока я повторял ее имя, доносившееся до нее невнятным эхом.
