Чем здесь так воняет? Дорогими духами? Но к нему примешивается невыносимый запах пота. Откуда он здесь? Ведь потом пахнет труд, а эти надушенные руки никогда не трудились. Так мог думать только плебей. А он и есть плебей, и нечего тут стесняться. Чинг-чинг!

Его глаза расширились, словно он вдруг поразился непостижимому чуду. Даже искренняя святая любовь не должна стать препятствием на пути к великой цели — борьбе за справедливость и счастье всего человечества.

Эта мысль, как вспышка молнии, ярко сверкнула в его голове. Звучат трубы, бьют барабаны, и звучит призыв идти вперёд через мост со знаменем в руках! Он вспомнил песню революции — «Chant du départ»[47], написанную Меулем на слова Йозефа Шенье[48]. Бернадот прав. Меулю не хватает дыхания. Ничего, он сейчас привнесёт в его песню своё дыхание.

И пусть те, кто собрался здесь, и всё-всё-всё запишут в свои книги для памятных записей: «Победа с песней открывает нам врата! Свобода окрыляет нашу поступь! От Севера до Юга фанфары возвестили о начале борьбы».

Хорошо сказано! Он подумал, что его музыка сделает борьбу ещё более решительной...

Теперь тремоло и чинг-чинг! И снова:

Маршируют солдаты! Маршируют солдаты! Вы слышите? Вы...

— Что это... Что это, Бетховен? — незаметно подошедший Бернадот удивлённо посмотрел на него.

— Что?.. Ах да... Наброски к будущей «Героической симфонии». Можете передать их господину Бонапарту.

Его братья! Они последовали за ним в Вену! Дескать, кровные узы и всё такое прочее. На самом деле они считали его чем-то вроде золотого гуся, которого необходимо ощипать догола. Вели они себя всё более и более дерзко.

Иоганн устроился подручным в аптеку «У Святого Духа». Карла взяли кандидатом на должность сборщика налогов.

— Дай нам двоим сорок гульденов, Людвиг. Как только меня возьмут в штат, я верну тебе эту жалкую подачку.

— Где я их тебе возьму?

— Действительно, Иоганн, он же гол как сокол. — Карл ловко выдвинул ящик секретера. — Может, под нотами есть что-либо ценное? Так, оратория «Христос у Масличной горы». Кому это нужно? А к симфонии, на которой можно хоть немного... ты даже не приступал. Конечно, все эти дни ты проводил с дамами из высшего общества. На твоём месте, Людвиг, я бы не позволял себе такие выходки. Две сонаты для скрипки! Сонаты для фортепьяно! Впрочем, Людвиг, устрой мне ученика.

— Я тебе уже стольких устроил.

— Но мне нужен один и вполне определённый. Правда ли, что эрцгерцог[49] Рудольф хочет брать у тебя уроки?

— Ходят такие слухи.

— Так направь его ко мне. Во-первых, я чиновник с видами на будущее, а во-вторых, бесспорно куда более способный преподаватель игры на фортепьяно, чем ты.

— Вне всякого сомнения. — Людвиг согласно кивнул. — Вот только захочет ли он брать у тебя уроки?

— Этот ответ ещё раз свидетельствует о твоём несносном характере, — мрачно заметил Карл. — Пошли, Иоганн.

Бетховен постоянно менял квартиры и метался от Понтия к Пилату, словно и впрямь унаследовал от отца неудержимую тягу к перемене мест.

В Бонне мальчишки кричали ему вслед «Шпаниоль». Теперь же они шептали за его спиной: «Вот идёт глухой Бетховен! Глухой музыкант!»

Глухой? Нет, не глухой, хотя порой казалось, что у него в голове поселился сам сатана. То в мозг впивались острые иглы, то в виски били звонкие молоточки. Затем он вновь слышал её лёгкие шаги на лестнице, и вновь уши его словно замуровали...

Он зажёг свечи и откинул голову набок.

— У меня для тебя есть кое-что, Жозефина.

Не дождавшись ответа, он заорал:

— Госпожа графиня Дейм!..

Он увидел в зеркале свои шевелящиеся губы, почувствовал, как судорожно дёрнулась гортань, но не услышал ничего. Дьявол в очередной раз залепил ему уши смолой!

Он ударил кулаками по клавишам. Ничего. Тогда он схватил скамейку для ног и обрушил её на крышку рояля с криком:

— Соната для скрипки номер шесть! Номер шесть! Адажио-мольто экспрессиво![50] Ничего! Ничего, ничего!..

Наконец дьявольская смола в ушах начала медленно таять, и он услышал, как внизу к подъезду подъехала карета. На лестнице загремели шаги. В дверь постучали.

В комнату вошёл офицер в дорогой, подбитой мехом и шитой золотом гусарской венгерке. Его сопровождала молодая дама.

— Прошу прощения за мою вызывающе роскошную одежду, — извиняющимся тоном сказал офицер. — Она обязательна для придворных визитов, но я рад, что могу в ней выразить своё глубочайшее уважение к вам, господин ван Бетховен. — Он низко поклонился. — Я — Франц Брунсвик. Передаю вам горячие приветы от моей сестры Терезы и... от Жозефины. Заодно я привёз вам новую ученицу. Позвольте представить: моя кузина Джульетта Гвичарди.

— Надеюсь, вы не откажетесь давать мне уроки, господин ван Бетховен, — улыбнулась Джульетта. — Но почему вы на меня так смотрите?

— Мой Бог, какое поразительное сходство с... — он чуть было не сказал «Пепи», — с графиней Дейм!

Брунсвик провёл ладонью по тёмным вьющимся волосам. На тонком с благородными чертами лице выделялись умные глаза. Вообще весь его облик невольно заставлял окружающих соблюдать дистанцию. Лишь его чуть приплюснутый красноватый нос — то ли следствие чрезмерной любви к токайскому вину, то ли загара, то ли действия ветров — свидетельствовал о том, что молодой офицер в кругу своих вполне мог быть добрым, славным малым.

Он небрежно сбросил венгерку на возвышавшуюся на рояле гору нот.

— Ещё раз прошу прощения, господин ван Бетховен, но Тереза и Пепи говорили, что я могу чувствовать себя здесь как дома. — Он показал на стул. — Садись, Джульетта, Цирцея[51] нашей семьи, и вам я также посоветовал бы хоть ненадолго присесть. Кстати, поскольку вы являетесь членом нашего «Общества друзей человека», забудьте, пожалуйста, о моём графском титуле.

— А как мне вас называть?

— Просто Франц и, естественно, на «ты». — Брунсвик снова поклонился. — Могу я называть вас Людвигом?

— Конечно, Франц, — взволнованно ответил Бетховен.

— Ну, а теперь несколько слов о тебе, моя очаровательная кузина. У тебя есть метр, Людвиг?

— Зачем он тебе? — Ну просто как с Пепи, никогда не знаешь, что ему в голову придёт.

— Зачем? Иначе тебе просто не измерить её титул. Помимо тёти Финты, у моего отца была ещё одна сестра. Она вышла замуж за — извини, я наберу в грудь побольше воздуха — за графа Франца Йозефа Гвичарди, действительного камергера его императорского и королевского апостолического величества, советника губернского правления и директора канцелярии в Триесте. В настоящее время дядюшка Гвичарди вместе с тётушкой Сусанной и их очаровательной семнадцатилетней дочуркой Джульеттой прибыли в Вену, и посему титул у него нынче, слава Богу, уже не такой сложный. Он стал просто действительным надворным советником. Ну а у тебя какой титул, Людвиг? Тебе ведь нечего предъявить, кроме симфонии, септета, трио и различных сонат?