Горящие от хотения друг друга глаза встретились.

Матсузаки смотрела на полностью обнажённого, стоящего возле кровати мужчину снизу вверх и не могла не пожалеть о связанности своих рук. Он крепко держал за запястья, а она засмотрелась на тот инструмент, который совершенно точно был рад её видеть такой, распалённой и обнажённой.

Отпустив, он поводил взглядом по её лицу, растрепавшимся волосам и при ней же смочив языком два своих пальца скользнул ими по лону Аяко.

Почувствовав это, она зажевала ещё накрашенную нижнюю губу и, прикрыв глаза, раздвинула ноги. Он не отгибал её плоти, не толкался в неё такой несущественной вещью, как пальцы, лишь гладил. От этого в животе всё замирало, бывало, что наступали моменты, когда и сжималось, готовясь свести её такой мелочью с ума.

Приоткрыв рот, она показала свои маленькие белые зубки. Этот немного волнисты ряд жемчужин заставил Такигаву перейти от забав совершенно невинных к безрассудным откровениям.

Восхищаясь массажем, Матсузаки и не заметила, как её нежно переложили на живот, приподняли бёдра и вот уже начали медленно изучать языком.

Настало время плотно сжимать простыню и бесстыдно поскуливать. Настоящая поза кошки! Позвоночник прогнулся. Упругие ягодицы по чужому велению отчётливо вздымись. Так жарко! Жарко везде — снаружи, внутри, чресла, голова, грудина и шея… везде, где касались его пальцы, где был язык, куда опустился его поцелуй.

Почти хорошо, настолько хорошо, что Аяко не ожидала какого-либо подвоха! Вроде бы он всё делал правильно: отгибал её возбудившиеся губки пальцами, вытягивал язык и ласкал не очень-то сильно, но в момент, когда она хотела прогнуться в спине до нижайшего поклона, он, ни с того, ни с сего отступил и, до боли подтащив к себе за колени, приподнял.

Матсузаки в этот момент увидела мелькающую у носа простыню. Едва не запутавшись в выбранной им позе, чуть не сорвавшись на крик от испуга, она приклеилась к его немного вспотевшему торсу животом, уцепилась руками о его бёдра и, скрестив ножки на самой шее Такигавы, повисла вниз головой.

Не будь она застигнутой врасплох, то первым же делом обратила внимание на ту налившуюся молодой силой деталь, которая оказалась у её носа. А так, ей понадобилось время, чтобы голова от внезапных перестановок перестала кружиться.

Зато Монах добился того, чего жаждал больше всего. Так он отчётливо различил каждую выпуклость и впалость её лона, а она тот священный инструмент, которым он грозился изгонять духа Земли до седьмого пота.

Делая лишь намёк на совместную работу, он вернулся к тому, на чём остановился — давлению на её выпуклости и катанию изогнутых дорожек по её сочащимся сокам, которые потихоньку скатывались по внутренним частям бёдер.

Сжав в ответ ноги, Аяко чуть простонала и заручившись помощью рук, дважды протянула плоть Монаха взад и вперёд. Её манипуляции с его плотью отразились на силе и жаре движений. Она заметила, что стало жарче — это его вздох. Его затвердевший и сильно надавивший язык — это её смелое использование рта. Вот и он ощутил силу давления, теплоты языка и переворачивающие всё вокруг посасывающие рефлексы. Откровенность на свои причуды вкуса он не смел и желать, разве что напугался, что теперь он приручен, а она как понукаемая, движется в его ритме и ему, как первому, впавшему в буйство, куда быстрее достичь упоительного забытья.

Ноги Аяко сжимались как-то сильнее. Монах и в своих ощутил эту стальную, цепкую силу, наверняка у неё уже закружилась голова. Он почти поддался искушающему ритму её сверхурочных поцелуев. Даже принял подходящий для тела упор, чтобы, когда всё перед глазами закружится, не разжать руки и не уронить хорошо отработавшую жрицу головой о пол. Вдруг через темноту перед глазами пришло просветление. Торопиться некуда, да и позволить женщине сотворить с собой такое в первую же совместную ночь — сплошное кощунство. Но остановиться самому немного проще, а её не такой кроткий ритм прервать — нужна сила воли. Поднатуживись, он всё-таки остановил её голову руками и аккуратно вернул в положенное человеку положение — ноги на полу, а голова всё же ближе к потолку.

Матсузаки ещё покачивалась, поэтому, не споря с его любезностью, держалась за пальцы Такигавы и закатывала глаза. Было видно, что она изо всех сил старалась не кашлять. Выделяемая его телом смазка, щекотала и обволакивала горло.

Сейчас не время останавливаться, а секундная передышка — не повод бросить всё на полпути, — говорила она себе, когда на самом деле не отказалась бы от стакана воды.

— Считай, что ночь в отеле — отработал! Пришло время припомнить тебе онсэн! — сказала она, как и всегда в своём духе и, взяв его за руку, повела в душ.

Душевая, отделанная крупными мраморными плитами цвета какао-плодов, приняла обнажённых мужчину и женщину приятными, щекочущими сознание всплесками. Тёплая вода очень быстро заскользила по их телам. Кожа стала красиво блестеть. Волосы немножечко слиплись, эротично обрамляя лицо.

Там Аяко хорошо разглядела очертание мужских мускул, замечательно уловила наготу и пульсацию, отвечающую в мужском естестве за ширь и длину. От этого вида у неё снова потупилось сознание, и обострились все жаждущие ласки чувства. Нервные окончания, как водоросли, попадающие в бурный поток, трепетали.

Придвинув её к стене, Монах осторожно приподнял её левую ногу и без труда отыскав траекторию своих будущих безумных толчков, поддался вперёд.

— Чудесно! — не сдержалась она и истомлено простонала. Голова заскользила по стене, а руки по мокрым выпуклостям Монаха.

— То ли ещё будет! — он посмеялся, отвечая на её лёгкие хлопки вертлявыми, кругообразными движениями бёдер. Находясь в ней не так глубоко, они оба поизвивались, ощущая какое-то подобие щекотки. И вот, заигрывания переросли в настоящие стальные движения.

Первое настоящее соитие тел, подкинуло Аяко и Монаха почти до вершины блаженства. Ему — узко и давяще, ей — терпко и жарко. Тело, начинающее двигаться в ней — не её, оно отчуждается её телом и вновь, точно расстроенное от раннего прощания, принимает. Пальцы сами заскользили по его влажной спине. Шумел душ, и его слова расплывались в сознании.

Вместе с подкидывающими тело движениями пришли поцелуи. Сумасшедшие и несдержанные они охватывали всё! Губы, шею, ключицы и грудь… Пальцы Монаха скользили по её бёдрам и, точно пушинку подкидывая, насаживали на себя в неудержимой прыти.

Не стесняясь звуков своих тел, неразборчивых слов неописуемой страсти, Аяко с благодарностью приняла ещё парочку несильных толчков после чего позволила Такигаве склонить её к тёплому полу из кафеля.

Распластавшись и раскинув алые волосы, она запорхала руками в чуть играющей на поверхности плитки воде. Снова глубокое, целкое проникновение. Аяко простонала в полный голос и обхватила его бедра ногами. Толчки стали более медлительными, чем прежде, но такими сильными, что ей казалось, будто в ней не осталось даже сантиметра свободного места. Тело потихоньку начинало потряхивать. Его взгляд, падающий на неё сверху, и её пленяющие причитания; они настолько подходили друг другу, что чувствовали одно и то же — сковывающие импульсы, пробудившиеся после долгого сна, скорую череду беспорядочных конвульсий и главное, никаких преград на пути к этому удовольствию.

— Двигайся… — нашептал её голос, не дружащий с головой. Сознание кричало: ЕЩЁ! А голова твердила — не спеши, подожди, он вот-вот сорвёт целость своей печати, и тогда ты не выдержишь, удовольствие поглотит тебя.

Пусть берёт всё! Хочу его всего и прямо сейчас! — бросаясь в омут вольности, она заиграла руками с его влажными волосами. Встретилась с его губами страстными поцелуями. Позволила себе скользить вдоль влажного тела и толкать его бёдра, толкать, придавая ритму скорости, чёткости.

— Мне кажется, ты знаешь, что я уже не могу, — толкнувшись в неё и немного привстав, он посмотрел под себя, в основном на её такой же напряжённый живот. Каждая жилка на нём говорила, что она сдерживается, ожидая его. — Позволишь мне потом тебя обтереть, одеть и отнести в кровать?