В этом городе так странно звучит
Безвоздушная тревога.
Жить не спеши,
Не сдавайся, не меняй на гроши.
Разгорится и погаснет в ночи
Безвоздушная тревога.
Би-2 «Безвоздушная тревога»
Ася вышла на залитую прозрачным утренним светом улицу и направилась в сторону Дома журналистов. У нее был заготовлен примерный план передвижений, но сейчас она настолько погрузилась в свои мысли, что шла, не разбирая дороги, и ноги сами вели ее привычным маршрутом. Свежий осенний ветерок высушил слезы, и постепенно, шаг за шагом, сдувал с ее раненной души обиду и злость, оставляя лишь горький привкус потери и светлую грусть.
Девушка была не склонна таить обиду, не так воспитал ее отец. Маршал говорил дочери, что обида – это удел слабых людей, которые не находят в себе ни смелости, чтобы дать отпор врагу, ни великодушия, чтобы простить его. Он любил повторять слова Сталина, которые тот сказал ему однажды за столом: «Никогда ни на кого не обижайся. Ты человека прости или убей».
Ася всегда предпочитала второе. Тех, кто разочаровывал ее, ранил, случайно или намеренно, она без жалости и сожалений вычеркивала из своей жизни. Она даже не тратила силы и время на месть, потому что человек попросту переставал для нее существовать, и ей было уже все равно – будет он наказан или нет.
С Модестасом эта проверенная схема почему-то категорически не срабатывала. Причем с самого начала. Еще тогда, прошлой осенью, когда он посмел без разрешения дотронуться до нее. До нее! Признанной принцессы московской элиты, «золотой девочки», одного движения тонкого пальчика, которой хватило бы, чтобы лишить его всего – профессии, будущего, даже самой свободы. Но она простила его тогда, прощала сейчас, и была готова простить все, что он когда-либо сделает и о чем она никогда не узнает. Чем дальше Ася уходила от корпуса сборной СССР, тем яснее видела, насколько его поступок был мелким и незначительным в масштабе их судеб. Судеб, которые никогда больше не пересекутся в одной точке.
Подставляя лицо ласковому солнцу, девушка думала о том, что никто и никогда не сможет заглянуть в душу другого человека и наверняка понять истинные мотивы его поступков и решений, прочитать его чувства и мысли. Мы можем лишь догадываться, надеяться, верить. И Ася верила. Верила, что сможет исправить его ошибку, а вместе с ней и все свои, основываясь на единственном святом праве – праве любви.
Девушка грустно улыбнулась сама себе. Какая ирония! Осознать, что этот мужчина, которого она ни во что не ставила, использовала, походя унижала, даже не замечая этого, воспринимала, как должное, оказался так бесконечно дорог и необходим. Все было так сложно, а вместе с тем оказалось до смешного простым. Она любила его, любила с самого начала, и чем крепче и сильнее становилось в ней это чувство, тем яростнее и больнее она ранила его, будто проверяя на прочность. А он все сносил, ни на мгновение не отступился. Преданный, надежный, родной…
Ася не видела в этой любви ничего предосудительного или противоестественного, не находя в ней никакого предательства или измены по отношению к Белову. Она любила Сергея всем сердцем, но ее душа принадлежала Модестасу. Как глупо было пытаться выбирать между ними, бездумно повинуясь впитанным с детства традициям моногамного общества, твердящим, что этот выбор необходим. Как наивно с ее стороны было полагать, что отрезая от себя половину, она сможет быть счастливая, пока вторая истекает кровью.
Перед лицом неминуемой разлуки это осознание пришло так внезапно и полно, что Ася захлебнулась им, наговорила много слов, пытаясь выразить свои чувства, но так и не осмелилась сказать ему в глаза о своей любви. Его свобода станет ее признанием, его исполнившаяся мечта и новая счастливая жизнь сотрет их взаимные ошибки, сохраняя только свет и тепло, которые они успели оставить друг в друге.
Подходя к Дому журналистов, Ася еще издалека увидела, что там закрыто. В такое ранее утро это было предсказуемо. Девушка все-таки дошла до центрального входа и, показательно подергав ручку двери, чтобы хоть как-то объяснить свой маршрут, свернула за угол. Пройдя несколько сотен метров между домами, она вышла на параллельную улицу и пошла в обратном направлении.
Сосредоточившись, наконец, на истинной цели своей утренней прогулки, Ася стала внимательнее оглядываться по сторонам, оценивая возможные пути ухода от наблюдения. И чем больше она всматривалась в широкие прямые улицы, аккуратные жилые корпуса, административные и тренировочные объекты, стоящие на почтительном расстоянии друг от друга, тем больше злилась и отчаивалась.
«Надо было быть идиоткой, чтобы согласиться на это!» – пронеслось в голове у девушки, когда она проходила мимо здания тренажерного зала с огромными панорамными окнами, сквозь которые она увидела, как самые дисциплинированные атлеты уже начинали свои утренние занятия. Вся олимпийская деревня была будто создана для тех, кто не просто ни от кого не прячется, а скорее наоборот, желает постоянно быть на виду. А почему нет? Они приехали сюда, чтобы продемонстрировать всему миру свои достижения, показать себя. Эта атмосфера открытости и единения всех спортсменов мира, которая прослеживалась даже в прозрачных стенах спортивного зала, в широких улицах и тротуарах, простых формах незатейливых зданий, и которая так радовала ее по приезду, теперь раздражала и злила. На что она рассчитывала? Здесь не было ни кривых улиц старой Москвы, ни череды магазинчиков с тайными переходами из одного в другой, ни многометровых подвалов, ни проходных дворов. Этот игрушечный город был создан для людей, которым нечего было скрывать, которые ничего не боялись и ни о чем не беспокоились, здесь было не место преступникам и заговорщикам. Не место им с Модестасом.
Когда до корпуса СССР оставалось не больше двухсот метров, Ася окончательно пришла в отчаяние. В последней попытке найти хоть какую-то лазейку, прежде чем совершить безумный шаг и покинуть Олимпийскую деревню, она решила сделать крюк, обойдя еще один квартал. Лихорадочно шаря глазами по улице, девушка вышла к корпусу сборной Израиля, находящемуся на отшибе территории и замерла на месте.
«Вот он, мой шанс!» – подумала Ася, оглядывая гудящую толпу, окружающую здание.
Раздражение и отчаяние моментально сменились преступным блеском в глазах и бурным выбросом адреналина в кровь. Не раздумывая ни минуты, Ася нырнула в людское море, петляя в разных направлениях, возвращаясь назад, а затем снова продвигаясь ближе к ее центру. Девушка просто не могла поверить в такую удачу! Нельзя было придумать ничего лучше, чем большое скопление людей, городской праздник или митинг, чтобы уйти от наблюдения, а ее меленький рост был в этой ситуации дополнительным преимуществом. Они не смогут ее здесь найти, не прочесывая толпу, а значит, придется пригнать сюда весь штат КГБ, чтобы увеличить шансы на успех.
С трудом протискиваясь между плотно стоящих людей разных возрастов и национальностей, Ася пыталась прислушаться к их разговорам, чтобы понять повод для сборища. Музыки или речей слышно не было, значит это не политическое собрание и не чествование победителей, да и рано еще для подобных мероприятий. От волнения и радости от своей нечаянной удачи пульс шумел в ушах, мешая разобрать гомон разноязыкой толпы. Подобравшись ближе к самому зданию, Ася, выглядывая между спин, смогла разглядеть, что корпус огорожен переносным забором, а по периметру выставлены полицейские в боевой амуниции.
Внезапно шум толпы показался ей вовсе не праздничным, а скорее каким-то тревожным. Девушка огляделась по сторонам. На лицах людей, окружавших ее плотным кольцом, были написаны страх и скорбь, никто не улыбался, глаза у многих были заплаканными.
Ася вновь обернулась на здание и, вставая на цыпочки, пыталась разглядеть причину волнения, но из-за высоких зевак, стоявших впереди, толком ничего не могла различить.
- Что здесь происходит? – по-английски обратилась она к худощавой чернокожей девушке в спортивном костюме сборной Нигерии, которая стояла рядом с ней.
