Гриша Миллер в отличие от Марципана не был сибаритом. Он любил работу больше отдыха. Летом пропадал на съёмках. В Москву приезжал нечасто. И совсем редко, на дачу. Но чувствовал себя там, как на иголках. На даче Миллер становился шумным, нервным. Там он терял аппетит, но много пил и курил. Излишне громко восторгался какой-нибудь птичкой, гусеницей, одуванчиком или найденным рыжиком. Гриша не любил природу. Природа будоражила его, внушала «ненужные» мысли и чувства. На даче артист мог пробыть только вечер и ночь. Наутро он сбегал в многолюдный, шумный, пахнущий раскалённым асфальтом и выхлопными газами город. Миллер говорил, что природа раздражает его своей «непоколебимо тупой нормальностью». Он считал, что художник не может быть абсолютно нормален во всём. Он имеет право на странности.
Марципан соглашался с другом, но сам беззаветно любил дачу. Он был там полновластным хозяином ещё при Грише. А после смерти Миллера, ему досталась не только дача, но и квартира артиста, которую за хорошие деньги у него арендовал «Музей киносказки». Эти деньги служили надёжным подспорьем безработному Марципану.
Со стороны леса, вдоль дачных участков, проходила извилистая дорожка, с двух сторон обросшая какими-то кустами, репейником и крапивой. К концу сентября крапива успела высохнуть, а вот репейник доставил Марципану массу неприятностей. Он даже вспотел, пока тащил своё грузное тело вдоль соседских заборов. Его сопровождал заливистый разноголосый лай собак. То и дело, спотыкаясь о коряги и стряхивая с тебя колючие шишки, Марципан морщил лоб и тихо чертыхался.
Наконец он завернул за угол и подошёл к своей даче. Вынул из кармана пальто связку ключей, стараясь не шуметь, открыл калитку, вошёл в дом и заперся там. Свет включать не стал, чтобы не быть обнаруженным. Включил электрообогреватель в спальне и чайник, предварительно наполнив его водой. Выпив сладкого чаю, с хлебом и колбасой, Марципан разделся и лёг в большую холодную постель, накрывшись сразу тремя одеялами. Он любил сладкий чай и тёплую постель. Поэтому всегда накладывал в чашку по три-четыре ложки сахара и имел множество разных одеял.
Марципан быстро согрелся, даже почувствовал лёгкий жар. Сон не шёл к нему. Опять вспомнилась Лиза. «Интересно, жива ли она? – подумал Марципан, тяжело ворочаясь в своей «королевской» постели. – Если и жива, то уже старуха. Ей целых семьдесят шесть».
Представить Лизу старухой было выше его сил. Они с сестрой не виделись давным-давно. Не перезванивались и не писали писем. Они словно умерли друг для друга.
Марципан вспомнил о Лизе, когда снялся в первом фильме. Через два года после своего бегства в Москву. Он работал тогда «хлопушкой», помощником известного режиссёра Родовского и сыграл в его фильме-сказке одну из главных ролей. И работу и роль ему дали по просьбе Миллера. Но Лизе об этом знать было не обязательно. Достаточно, чтобы она увидела его на экране, а потом сообщила всему городу, что её брат стал артистом. Марципана распирало от желания похвастаться своими успехами. И он написал Лизе письмо, в котором извинялся за похищенные раритеты и сообщал о своих успехах.
Ответ пришёл очень скоро. Но письмо было не таким, как он ожидал. В нём не было ни восторгов по поводу сыгранной Марципаном роли, ни упрёков по поводу украденных им фолиантов. Письмо не было ни шутливым, ни язвительным, что соответствовало характеру сестры. Оно было простым и горьким, похожим на исповедь. В нём Лиза сообщала о смерти Риты и рассказывала об их последнем свидании. Всю правду. Как на духу. Марципан читал и всё случившееся, представало перед ним с пронзительной ясностью…
Это было в феврале, спустя полгода после его отъезда. В воскресенье утром, Лиза, как обычно, в трусах и лифчике мыла полы. Работал катушечный магнитофон с записью оперы Чайковского «Евгений Онегин». По дому разносилось:
Оне-егин, я скрывать не стану.
Безу-умно я люблю Татьяну…
Для Лизы мытьё полов было пыткой. Как, впрочем, и стирка, и готовка и всё остальное, связанное с домашним хозяйством. Макая тряпку в таз и елозя ею по полу, Лиза краснела, злилась, швыряла стулья, попадавшиеся на её пути, и ругалась на чём свет. В такие минуты лучше было её не трогать. Одна музыка частично примиряла её с действительностью.
Раздался звонок в дверь. Лиза чертыхнулась, убрала с потного лба волосы и пошла открывать. На пороге стояла Рита. В куртке, брюках и мальчишечьей кепке. Рита была необычно бледна и серьёзна. Сказала, что хочет сообщить Лизе что-то важное.
– Хорошее или плохое? – привычно спросила Лиза.
Рита пожала плечами, потом с трудом выдавила, что ждёт ребёнка. Попросила адрес Валентина. Лиза, разгорячённая мытьём ненавистных полов, решила отыграться на бедняжке. Она изумлённо повела глазами и шлёпнула тряпку в таз. Потом подбоченилась и вкрадчиво переспросила:
– Что-что? Беременна? Поздравляю. Только причём тут мой брат? – Лиза всегда начинала свой монолог тихо, постепенно наращивая звук, и заканчивала неизменным криком. – Понимаю, нашла дурака, да? Только не выйдет! – она повела перед носом Риты мокрым пальцем. – Не для того я отдала ему свою жизнь! Любимую работу бросила, замуж не вышла!..
Лиза задохнулась от возмущения, отпила из носика зелёного эмалированного чайника и продолжила, вонзив в нахальную девчонку острый взгляд своих волчьих глаз:
– Думаешь, я не могла родить? Могла, да. Но я взяла себя в руки. Я пошла к врачу…
И ты иди. Так будет лучше и для тебя и для всех.
Рита помотала головой. Губы её задрожали.
– Ах, не можешь? Ну да. Конечно! Мы же особенные! Все могут, а мы не можем! Да?! Да?!
Рита кивнула. Две слезы выкатились из её круглых голубых глаз и поползли вниз по щекам.
– Не надо. Я не пожалею. Меня кто-нибудь пожалел?.. Я не знаю адреса Вальки. А и знала бы, ни за что не сказала. Я не враг своему брату. Он мальчик, понимаешь?! Ему только через месяц будет восемнадцать! Ему учиться надо, а не плодиться и размножаться! Так, что иди, откуда пришла! Иди! Иди! – кричала Лиза, выталкивая Риту за дверь.
Рита ушла и вскоре вообще исчезла из города. А перед майскими праздниками стало известно, что она умерла. Перерезала вены. Отец, в прошлом, друг и сослуживец отца Генераловых, привёз её откуда-то уже в гробу и заботливо обложил цветами. Было тепло. Цвели яблони. Хоронили Риту всем городом. Мать Риты, многодетная домохозяйка, в чёрной кружевной накидке, со скорбным лицом, шумно вздыхала и часто промокала глаза толстым пальчиком, обёрнутым в носовой платок. Она будто скинула с себя тяжкий груз. И никто, даже шёпотом или случайно, не обмолвился о главном. Почему Рита это сделала? Свою тайну она унесла в могилу.
Письмо Лизы потрясло Марципана. Он даже взгрустнул ненадолго. Но Гриша сказал: «Это судьба». И Марципан успокоился. С Лизой они переписывались ещё несколько лет. Мечтали встретиться. Но встретились не скоро. Каждый раз что-нибудь да мешало. То съёмки, то отсутствие жилья. При всём желании, Марципану негде было бы принять сестру. Он жил у Миллера, на Арбате. Квартиру от Мосфильма получил, только отработав на киностудии пятнадцать лет. Марципан долго был грузчиком, «хлопушкой», администратором и только недавно был повышен до ассистента. Одновременно учился на экономическом факультете ВГИКа. Мечтал когда-нибудь дорасти до директора картины.
Марципану тогда было чуть-чуть за тридцать. Он посолиднел, располнел, отрастил косицу и стал говорить басом, становясь постепенно похожим на себя нынешнего. В тот год всё так удачно сошлось. Радость переполняла Марципана. Пора было отчитаться перед сестрой. И он позвал Лизу в гости. Лиза чуть не сошла с ума от счастья. И тут же прилетела в Москву. После стольких лет разлуки, они не могли наговориться, наглядеться друг на друга. Были в Кремле, на ВДНХ, в съёмочных павильонах Мосфильма. Всё было хорошо, пока Лиза не освоилась в Москве, не напилась и не стала резать ему в глаза правду-матку. Она конечно обо всём догадалась и назвала его этим ужасным словом…
