– Как понять, «не стоит»? – равнодушно спросил гаишник. – У вас там, что оружие? Наркотики?

Марципан с Комаровским натужно засмеялись.

– У нас там, гм, ковёр, – доверительно сообщил Комаровский. – Только он, прошу прощения, того… облёванный сильно, – понизив голос, добавил он. – Везём выбрасывать.

У гаишника в глазах промелькнуло что-то человеческое. Он усмехнулся и покачал головой, а у Марципана в душе затеплилась надежда. «Молодец, режиссёрушка, – подумал он. – Хитрый, чёрт! Умеет с этим народом! Мне бы такое в голову не пришло».

– Перебрали с другом, – Комаровский невинными глазами показал на Марципана. У того снова душа ушла в пятки. – Ему «заслуженного деятеля культуры» вчера присвоили. Мы решили обмыть это дело в своём, артистическом, кругу и не рассчитали силы…

Марципан приветливо закивал. Комаровский говорил чистую правду. Только звание «заслуженного» ему присвоили не вчера, а десять лет назад.

– Артисты, значит? – хмыкнул гаишник. – Пляшем и поём?

– Угу, – с тем же, младенческим, выражением лица подтвердил Комаровский. – Вы фильм про Кибальчиша видели? Не старый, шестьдесят четвёртого года, а тот, что сняли спустя десять лет, с другими артистами. «Новые приключения Кибальчиша, его друзей и врагов». Не смотрели? Вчера опять по телеку повторяли. Правда, в семь утра…

– В детстве вроде бы видел, – пожал плечами гаишник. Марципан заметил, что он потеплел лицом, и рыжина его перестала быть агрессивной.

– Вот он, – Комаровский снова кивнул на Марципана, – в этом фильме Плохиша сыграл. Народный артист СССР Валентин Генералов. Не узнали? Может, хотите автограф? – услужливо предложил режиссёр.

– Да, ладно, в другой раз, – махнул рукой гаишник и зорко, по-орлиному, посмотрел на дорогу. К великой радости «сообщников», он узрел там что-то интересное. – Езжайте уж! Артисты!..

Комаровский не заставил просить себя дважды. Он нажал на газ и погнал машину так, будто ему смазали скипидаром известное место. Деньги Марципану он, конечно, не вернул. Да тот и не спрашивал. Он никак не мог прийти в себя от волнения. Всё промокал носовым платком потный лоб, а потом обмахивался им, как веером.

Свалка оказалась точно на том месте, где они и предполагали. Будь Марципан с Комаровским поэтами, они творчески содрогнулись бы при виде громадного поля, на котором недвижно стояли горы. Если б им захотелось написать про это по звучной поэме, они наверняка сравнили бы свалку с суровыми каменистыми плато Америки или с панорамой загадочного Тибета. Но в отличие от Анд и Гималаев, эти подмосковные горы состояли из слежавшихся годами слоёв мусора и прочих бытовых отходов. Под ноги всякому посетителю свалки текли ядовитые «горные» реки. Марципан подумал, что Гриша, увидев эту картину, сказал бы: «Поздравляю, товарищи! Мы на Луне!» И одержал бы в данном поэтическом турнире убедительную победу.

Комаровский притормозил у края свалки. Дальше пути не было. Они с Марципаном вытащили ковёр. Взяли его с двух концов и бесстрашно понесли в глубь территории. На свалке было тихо. Лишь ветерок посвистывал между мусорных гор, нарушая тяжёлое зловоние. Комаровский шёл впереди, а Марципан суетливо бежал за ним, придерживая тот конец ковра, где, по его расчёту, у покойника были ноги. Толстяк не выносил плохих запахов. У него дома, в гостиной, в спальне, в кухне, ванной, словом в каждой комнате стоял наизготове баллон с душистым дезодорантом. А сейчас он достал свободной рукой пахнущий сиренью носовой платок и приложил его к носу.

По первому впечатлению, на свалке не было ни одной живой души. Но прав был писатель и мелиоратор Андрей Платонов, когда утверждал, что даже «пустыня никогда не бывает пустой». Свалка тоже пустой не была. Они прошли всего несколько шагов, как прямо перед ними, навстречу друг другу, пробежали две жирные крысы. Потом набежали местные собаки и стали шумно облаивать незваных гостей. После чего, показались бомжи, обитатели этого экзотического места. Старые и молодые, мужчины, женщины и даже дети, чумазые, нечёсаные, в чужих лохмотьях, они повылезли из каких-то нор, приведя в смятение Марципана. Эти далёкие от него существа, принялись рвать вещь из рук законных владельцев. Но Комаровский во всё горло крикнул:

– Бомба! Ложи-и-сь!!!

И бомжей, вместе с собаками, как ветром сдуло. Марципан ещё раз в мыслях поблагодарил его за находчивость и приободрился, осмелел. Если потом на их терновом пути возникала чья-нибудь рожа, он надувал щёки, махал свободной рукой и кричал:

– Кыш! Кыш отсюда!

Пройдя метров пятьдесят, они увидели весьма глубокий овраг, на треть заполненный вязкими отходами и потому напоминающий гигантскую компостерную яму. Подельники раскачали ковёр с трупом и бросили в самый центр этой ямы. Они не успели опомниться, перевести дух, как услышали дальний грохот. На свалку въехала целая колонна, пять или шесть грузовых машин, доверху наполненных всевозможной дрянью. Сообщники укрылись за одной из мусорных гор и наблюдали оттуда, как машины поочерёдно подъезжают к яме, чтобы сбросить в неё своё содержимое. Через четверть часа яма превратилась в небольшой холмик. Труп мальчиша-журналиста оказался надёжно похороненным под кучей пищевых отходов, рваного тряпья, сношенных ботинок, пустых консервных банок и другого никому не нужного хлама. «Какой бесславный конец!» – с грустью подумал Марципан и посмотрел на Комаровского. По глазам режиссёра он понял, что тот подумал то же самое.

Они вернулись к машине. Уселись в неё, разогнав немытых бомжат, и тронулись в обратный путь. Первое время ехали молча. Каждый думал о своём. Когда свернули на Мосфильмовскую улицу, Марципан попросил Комаровского остановиться.

– Я, Юрочка, пожалуй, выйду, – вздохнул он. – На дачу возвращаться не хочу…

– Как же, Сергеич?! – обиделся режиссёр. – Надо же помянуть?! Человек всё-таки, как ты сам любишь говорить?!

– Сейчас это лишне, – поморщился Марципан. – Не до того мне. Веришь ли, устал, будто камни ворочал. Пойду домой, приму ванну, заварю чайку. Потом помянем, если будет желание. Отпусти меня, Юрочка? – он заглянул своими «маслинами» в душу Комаровского.

Режиссёр послушно припарковался у тротуара, достал свою «Яву» и закурил, изобразив на лице задумчивость. Несколько секунд длилось молчание. Потом Марципан встрепенулся, полез за бумажником. Отсчитывая Комаровскому две тысячи долларов, он досадовал, что погорячился. Режиссёр согласился бы и на одну. «Я разработал план, отвлёк сторожа, помогал выбрасывать труп, – рассуждал он про себя, – и я же плати? Никакой справедливости!»

– Спасибо, Юрочка! – с чувством сказал Марципан, вручая Комаровскому пачку купюр. – Ты спас меня от неминуемой гибели, от позора. Я теперь – вечный твой должник. С этой минуты, ближе тебя у меня друга нет.

Говоря это, Марципан расчувствовался так, что едва не заплакал.

– Для друга я не то, что труп вынести, – воскликнул Комаровский, возбуждённый видом купюр, – я сам, кого хочешь, убью! И вообще, Сергеич, если ещё кого-нибудь замочишь, я всегда к твоим услугам, – Комаровский хитро подмигнул толстяку.

– Тсс! – Марципан приложил палец к губам, будто бы кто-то мог их услышать. – Зачем же так шуметь? Ты ведь знаешь, Потылиха кишит русалками. Надо соблюдать осторожность. Бай-бай, Юрочка! – толстяк послал режиссёру воздушный поцелуй.

Они расстались, к взаимному удовольствию. Комаровский взял доллары и поехал на дачу. А Марципан вернулся в свою городскую квартиру, где было чисто и тепло. И всё, как прежде. Разве что без ковра на полу гостиной. Марципан вновь с благодарностью вспомнил Комаровского. Режиссёр не только вытащил труп. Он убрал со стола остатки воскресного пиршества, вымыл посуду и подмёл пол. «Хотел стереть плохие воспоминания, – тепло подумал толстяк, – щадил мои нервы. Что ни говори, а режиссёрушка – человек. Пусть неудачник, но творческая личность, а не какая-нибудь дубина».

Марципан сделал себе ванну с морской солью. Нежился в ней около часа. Потом облачился в лёгкий белый, с голубой оторочкой халат и мягкие серые тапочки в виде заячьих мордочек. После чего заварил чаю с мятой, выложил в вазочки два вида варенья: из душистой янтарной айвы и вишнёвое. К чаю у него в холодильнике имелись: ветчина, селёдочное масло, два вида готовых салатиков и приличный кусок мясного пирога. Ещё с полуголодной юности, Марципан был неразборчив в своих меню. Он ел, как хотел. Рыбу после фруктов, десерт перед супом, и сладкие ореховые булочки, марципанчики, в любое время суток и в любом количестве. Лишь бы было вкусно. Толстяк любил побаловать себя разнообразной едой. Но самым заветным блюдом были для него: отварная картошка, политая сметаной, хрустящие солёные огурчики и грибки.