Лицо его дрогнуло. По телефону он сказал, что сын Кадерметовой, фамилию свою не назвал. Но почему эта женщина думает, что он сын какого-то там Канчурова? И так уверенно об этом говорит!

– Вы ошибаетесь, – сказал он. – Я Османович. Фамилия моя Асанин.

– Значит, им так и не было суждено быть вместе, – как бы про себя сказала Эльза Бруновна. И, смутившись, добавила: – Прости… Может, не стоило тебе об этом говорить. К сожалению, тогда я совсем потеряла их из виду и до сих пор ничего о них не слышала. Сами понимаете, нам не приходилось проявлять излишнее любопытство. Как твоя мама?

– Мама… Она давно умерла…

Морщины на лице Эльзы Бруновны как бы стали глубже. Она повернулась и пригласила гостя в дом. Они прошли через высокий коридор, хотя и освещённый сверху лампочкой, но казавшийся полутёмным из-за стоявших по стенам шкафов, и вошли в комнату.

– Проходи. Садись вот сюда, на диван.

Сама села за стол, на мягкое кресло. Опёршись правым локтем о столешницу, подпёрла подбородок.

– Как это печально, – сказала, тяжело вздохнув. – И сколько ей было?

– Тридцать пять.

– И диагноз?

На лице её отразилась настороженность, даже страх.

– Цирроз печени.

– Соболезную, – покачала она головой. – Тебя воспитал отец?

– Я жил с отцом и мачехой.

– И теперь живёшь с ними?

Муртаза в нескольких словах рассказал о себе: детство в Средней Азии, армия, приезд в Казань, институт, работа на заводе.

– Женат? – спросила она.

– Нет ещё. Здешние родственники умерли, живу один.

– Как же я опасалась этого! – как бы невольно вырвалось у Эльзы Бруновны.

– Чего же вы опасались?

Женщина повернула голову и несколько мгновений промолчала, глядя в угол.

– Ты, конечно, имеешь право узнать всю правду… Но почему именно от меня?

Муртаза сидел в полной растерянности.

– Я познакомился с «Делом» матери, – сказал он. – Там есть справка, написанная вашей рукой. Я ничего не понимаю в медицинских терминах, да почерк ваш не совсем удалось разобрать. Может, вспомните: чем же она там болела?

– Да-а, ты имеешь право… А вот я… у меня свой долг, своя обязанность… Ответственность…

Женщина совсем запуталась в словах.

Удивление Муртазы росло.

– Какая обязанность? Перед кем?

– Перед государством… Точнее, перед родиной. С меня взяли клятву не разглашать…

Оба замолчали. Муртаза ждал продолжения разъяснений, Эльза Бруновна была в нерешительности.

– Но моя мама, Кадерметова… Она не могла знать никаких секретов, ни государственных, ни военных. Если и была во что посвящена, то только в тайны языка и литературы. Она же училась на филологическом факультете. И в её «Деле» нет ни слова о секретах.

Эльза Бруновна покачала головой, как бы удивляясь его наивности.

– Если бы в «Делах» писали, как говорится, только правду, всю правду и ничего кроме правды. Если бы…

– И какая же правда, по-вашему, там не написана?

– Да я же «Дела»-то не видела! Просто исхожу из того, что происходило на моих глазах. Очень сомневаюсь, что кто-то подробно написал это и вложил в «Дело».

– И что же произошло? – в нетерпении наклонился к ней Муртаза. И Эльзу Бруновну как будто прорвало, она заговорила сбивчиво, путано.

– Молодёжь обвиняет нас в бездумной покорности, что мы, подобно овцам в отаре, с опущенными головами покорно брели туда, куда вёл шедший впереди козёл. Что мы не делали ничего, чтобы противостоять несправедливости и злу. И вы правы тысячу раз. Да, одни открыто одобряли и поощряли несправедливость, даже творили зло и получали от этого удовольствие. Другие были обмануты, введены в заблуждение пропагандой. Третьи, хотя и всё понимали, но были напуганы, застращены. И если кто-то осмеливался поднять голову и что-то сказать… Для избавления от таких была создана целая система. Правда тогда, в наше время, она начала расшатываться. Но в целом сохранилась и продолжала действовать.

Муртаза был в некотором недоумении. Сидящая перед ним немолодая женщина-доктор как бы открывала ему душу, которая болела от незаживающей раны. Но к чему это? Сейчас он хочет слышать только об одной из узниц!

Доктор понимала его состояние.

– Да, я из племени напуганных, – продолжила она. – А вот твоя мама была не из таких. Она держала голову высоко. И видна была издалека. Как цветок тюльпана в засохшей от жары степи. Такой осталась она в моей памяти. И её любовь, как романтическая история. Поэтому я и подумала, что твоя фамилия Канчуров.

– Я не понимаю вас! – сказал Муртаза. – Почему вы не говорите прямо? Ведь с тех пор прошло уже тридцать лет! И даже многие государственные тайны открыты!

Эльза Бруновна горько усмехнулась и бросила на него взгляд, как бы умиляясь его наивности.

– Тайны бывают разные. В те годы даже ураган считался гостайной, о нём не разрешалось писать в газетах и говорить по радио. Теперь можно. Но ведь есть секреты такие, о которых мы так никогда и не узнаем. Вполне возможно, что это был именно такой случай. Связанный с важной и опасной тайной… Но я должна рассказать о том, чему сама была свидетельницей. Иначе душа моя не успокоится…

Она выпрямилась и глубоко вздохнула.

– Это началось как-то необычно. Странно даже. Однажды к нам в больницу СИЗО привели девушку для обследования, что мы и сделали. И составили заключение, что она была здорова. Девственница. Только вот бледная немного. Но это объяснялось тем, что она плохо переносила заточение. На следующий день главный врач больницы пригласил меня к себе. Вместе с медсестрой, что было необычно. И дал нам ампулу. Велел сделать инъекцию обследованной накануне девушке.

– Здоровому человеку? Какой укол?

– Какой препарат, ты спрашиваешь?.. Ампула была без надписи. Абсолютно чистой. Никакой пометки на ней не было. Что за препарат в ней находился, я не знала, и после не узнала и уже, наверное, не узнаю никогда.

– Но как же вы, врач…

– Пойми, я тоже была там узницей! – В голосе женщины прозвучала неизбывная горечь. – Узник – ты понимаешь, что это значит?

Она отвела от него взгляд.

– Нет, не знаешь и не надо тебе этого знать… Пусть судьба проложит твои пути-дороги подальше от таких мест.

– И вы…

– Да, медсестра сделала укол. А мне было приказано записывать свои наблюдения на листочке.

– Но в «Деле» нет такого листочка!

– Остаётся догадываться, что она пришита в другую папку и совсем в другом месте… В каком? А я откуда знаю! Прошло минут десять, и состояние девушки резко ухудшилось. Неровный пульс, затруднённое дыхание. Этого я никак не ожидала…

– И что потом?

– Пойми, я спасла её! Сделала невозможное, сказали бы сведущие люди. Я предотвратила остановку сердца. Целых два часа мы с ней боролись со смертью. Состав препарата мне был неизвестен. В таких случаях лечение затруднено, иногда даже невозможно, потому что неизвестно, что привело к резкому ухудшению здоровья больного, до того совершенно здорового. Это тот случай, когда в истории болезни пишется: «Этиология не выяснена».

Где слышал Муртаза эти слова? Ах да, на заводе отравился грузчик, выгружавший из вагона пустые бочки. До того в них что-то перевозили. Но что именно, так и не узнали, и человек умер. И тогда говорили про «невыясненную этиологию»…

– И через два часа всё прошло? – спросил он.

– Через два часа был доставлен антидот. Его, то есть противоядие, привёз Канчуров, – сказала доктор со значением. – Он спас Загиду. Если бы не он, при всём нашем старании, мы бы не смогли сохранить ей жизнь.

– Кто он, этот Канчуров?

– Говорили, вроде бы адвокат. Но это нас удивило. До того мы ни разу не видели, чтоб у кого-то из наших больных был защитник. Да и не похоже было, что он работает в такой области, где приходится общаться с арестованными, надзирателями. Куда там! Интеллигент высокой пробы. Райская птица, случайно залетевшая в наш ад. Душу был готов отдать за Загиду. Да и она…

Эльза Бруновна посмотрела на Муртазу: