— Валяй, — сказал он. — Кидай, куда показывает Уилли.

Хиль кинул, и Томас Хадсон опять восхитился его броску и сверканию крутящегося в воздухе медного цилиндра, упавшего точно в назначенное место. Раздался взрыв, разметалось пламя, и в клубах дыма Томас разглядел мужчину, идущего к ним со сцепленными над головой руками.

— Не стрелять! — быстро крикнул он в обе трубки.

Но Ара уже выстрелил, и мужчина рухнул на колени в мангровые заросли головой вперед.

Теперь Томас Хадсон уже повторял снова и снова: «Огонь!» А потом очень усталым голосом попросил Хиля метнуть еще раз огнетушитель приблизительно в то же место, что и раньше, а затем бросить еще парочку гранат.

Пленный был почти в руках. Но он его упустил.

Немного погодя он спросил:

— Уилли, хотите вместе с Арой сойти на берег посмотреть, что к чему?

— Конечно, хотим, — ответил Уилли. — Только прикройте нас. Мы попробуем зайти с тыла.

— Объясни Генри, как ему действовать. И скажи, когда надо прекратить стрельбу.

— Как только мы скроемся в зарослях.

— Хорошо, дикарь из джунглей, — сказал Томас Хадсон, и тут он впервые осознал, что, возможно, умрет.

Он услыхал, как сразу за холмиком разорвалась граната. Потом все смолкло — ни шума, ни стрельбы. Тяжело опираясь на штурвал, Томас Хадсон смотрел, как тонкий дымок от взрыва тает на ветру.

— Как только увижу шлюпку, сразу пойду вперед, — сказал он Хилю.

Рука Антонио поддержала его, и он услышал слова помощника:

— Ты бы лег, Том. Я встану за штурвал.

— Хорошо, — согласился Томас Хадсон и бросил последний взгляд на узкую протоку в зеленых берегах. Вода была бурого цвета, но чистая, и течение сильное.

Хиль и Антонио помогли ему лечь на дощатый пол мостика. Антонио взял в руки штурвал. Он подал немного назад, чтобы противостоять течению, и Томас Хадсон ощутил легкую, ритмичную дрожь моторов.

— Ослабь слегка жгут, — попросил он Хиля.

— Сейчас принесем надувной матрас, — сказал Хиль.

— И на досках хорошо. Пожалуй, мне не стоит много двигаться.

— Положи ему под голову подушку, — посоветовал Антонио, глядя вперед.

Через некоторое время он сказал: «Они нам машут, Том», и Томас Хадсон почувствовал, как заработали моторы и катер легко пошел вперед.

— Как только пройдем протоку, сразу бросай якорь.

— Хорошо, Том. Только сейчас постарайся не разговаривать.

Когда катер стал на якорь, пришел Генри сменить Антонио у штурвала. Теперь, в открытом море, Томас Хадсон ощущал, как судно покачивается на волне.

— Воды кругом полно, Том, — сказал Генри.

— Знаю. Путь до Кайбарьена и дальше — по двум протокам — открытый, а сложные места размечены.

— Том, не разговаривай, пожалуйста. Просто спокойно лежи.

— Пусть Хиль принесет мне легкое одеяло.

— Сейчас сам принесу. Тебе не очень больно, Том?

— Больно, — ответил Томас Хадсон. — Но не очень. Не больнее, чем тем, кого ранили мы.

— А вот и Уилли, — сказал Генри.

— Привет, старик! — сказал Уилли. — Ничего не говори. Их было четверо, включая проводника. Это основная группа. Был еще тот, кого Ара подстрелил по ошибке. Он прямо волосы на себе рвет, зная, как тебе нужен пленный. Сидит и плачет, и я не разрешил ему подняться сюда. У него этот выстрел непроизвольно получился, с каждым такое может случиться.

— Куда ты бросил гранату?

— Там в одном месте мне что-то почудилось. Ты бы не разговаривал, Том.

— Нужно вернуться и разминировать шхуну.

— Сразу же туда пойдем, только еще одно место проверим. Нам бы сейчас быстроходную моторку. А знаешь, Томми, эти гребаные огнетушители не уступят крутым минометам.

— Они хороши только на малом расстоянии.

— А нам больше и не нужно. Хиль забрасывал их, словно мячи в баскетболе.

— Ладно, поезжайте.

— Худо тебе, Томми?

— Худо.

— Но ты ведь выкарабкаешься?

— Постараюсь.

— Только лежи спокойно. Старайся совсем не двигаться.

Времени прошло немного, но Томасу Хадсону казалось, что шлюпка отошла давно. Он лежал на спине под тентом, который Антонио натянул над ним. Хиль и Джордж отвязали брезент с наветренной стороны мостика, и теперь его ласково овевал свежий ветер. Со вчерашнего дня ветер ослабел, но дул по-прежнему с востока, и облака в небе были высокие и редкие. Небо было таким синим, каким оно бывает в восточной части острова, где пассаты дуют сильней всего, и Томас лежал и смотрел в его глубину, пытаясь обуздать боль. Генри хотел вколоть ему морфий, но он отказался, желая сохранить ясность мысли. Еще придет время, когда без укола не обойтись.

Он лежал, укрытый легким одеялом. Хиль перевязал ему три раны, присыпав их прежде стрептоцидом, который просыпался сахарной пудрой у штурвала, пока делались перевязки. Когда снимали брезент, чтобы дать ему больше воздуха, Томас Хадсон увидел в нем три небольшие дырочки от пуль и еще несколько справа и слева. В брезенте также были разрезы от осколков гранаты.

Хиль смотрел на своего командира и видел его выбеленные морской солью волосы и серое лицо над одеялом. Хиль был простой парень и замечательный спортсмен, а в силе почти не уступал Аре, и, научись он делать обманный бросок, из него вышел бы отличный бейсболист. Рука у Хиля была прямо создана для броска. Глядя на него, Томас Хадсон улыбнулся, вспомнив, как тот швырял гранаты. А потом улыбнулся просто так — ему нравилось смотреть на Хиля и на его сильные, мускулистые руки.

— Тебе бы подающим быть, — сказал Томас Хадсон голосом, показавшимся ему чужим.

— У меня выдержки не хватает.

— Сегодня хватило.

— Может, раньше она не так требовалась, — улыбнулся Хиль. — У тебя губы пересохли, Томми. Хочешь пить? Только кивни — я пойму.

Томас Хадсон отрицательно покачал головой и перевел взгляд на лагуну, похожую на озеро. По ней бежали белые барашки, но это были мелкие волны, при них хорошо идти под парусом, а вдали синели холмы Туригуаньо.

Так и надо действовать, подумал он. Дойдем до Сентраля или другого места, где есть врач. Хотя сезон уже закончился. Но на самолете можно доставить хорошего хирурга. Там живут прекрасные люди. Плохой хирург — это хуже, чем никакого, так что лучше я тихонько полежу, пока не доставят хорошего. Надо бы принять стрептоцид, но мне нельзя пить воды. Не тревожься, парень, сказал он себе. Вся твоя жизнь вела к этому. Если бы только Ара не застрелил этого сукина сына, тогда нам было бы что предъявить, и наши труды принесли бы что-то хорошее. Нет, не то слово. Принесли бы пользу. Черт, а если бы они были вооружены лучше нас? Должно быть, это они убрали вехи в протоке и оставили ту, которая заманила нас к ним. А пленный мог оказаться ничего не знающим кретином. И все-таки он мог пригодиться. А теперь от нас никакой пользы. Нет, какая-то есть. Разминируем старую шхуну.

Подумай о том времени, когда война кончится и ты снова сможешь рисовать. Сколько хороших картин еще можно написать, и, если ты будешь работать в полную силу и ни на что другое не отвлекаться, ты создашь настоящие вещи. Теперь ты сможешь нарисовать море лучше любого другого, если на этом полностью сосредоточишься. Только не отступай и делай то, что считаешь нужным. Но для этого ты должен бороться за жизнь. Без настоящего дела жизнь ничего не стоит. Тебе она нужна. Держись крепче. Пришло время показать, на что ты способен. Вот и покажи, ни на что не надеясь. Кровь у тебя всегда хорошо свертывалась, и ты можешь постараться. Мы ведь не люмпен-пролетарии, в конце концов. Мы лучшие, и то, что делаем, мы делаем по своей воле, не за плату.

— Хочешь пить, Том? — снова спросил Хиль.

Томас Хадсон покачал головой.

Три дерьмовые пули, подумал он, и со счетов списаны без всякого смысла хорошие картины. Ну, почему эти ублюдки устроили бойню на том острове? Иначе они бы сдались в плен, только и всего. Хотелось бы знать, кто был тот, в которого выстрелил Ара. Может, похож на того, кого они сами убили на том проклятом острове. Почему в них сидит этот сволочной фанатизм? Мы преследовали их и будем преследовать впредь. Но фанатиками мы никогда не были.