Он сошел с мостика и сказал:

— Хиль, поднимись-ка туда и огляди в бинокль берег. А ты, Генри, если услышишь шум и увидишь, как из-за острова появляется шхуна, пальни что есть силы по ее носовой части. Остальные пусть следят за уцелевшими — завтра вы их поймаете. Повреждения в шхуне заделайте, чтоб ее можно было и дальше использовать. На шхуне есть лодка, ее тоже приведите в порядок, если она поддается ремонту.

— Еще приказания будут? — спросил Антонио.

— Ну, следите за кишечником и старайтесь вести себя добропорядочно. Мы скоро вернемся. А теперь поспешим, благородные ублюдки. Пора!

— Бабушка всегда говорила мне, что я не ублюдок, — сказал Питерс. — Она говорила, что такого красивого, вполне законнорожденного ребенка во всем штате не найти.

— И меня мамаша уверяла, что я не ублюдок, — сказал Уилли. — Как нам рассаживаться, Том?

— Ты лучше смотришься на носу. Но если хочешь, туда сяду я.

— Садись на корму и правь, — сказал Уилли. — Теперь у тебя классный корабль.

— Вот повезло. Дела идут в гору. Прошу на борт, мистер Питерс.

— Рад служить, адмирал, — сказал Питерс.

— Ни пуха ни пера! — напутствовал их Генри.

— К черту! — отозвался Уилли.

Мотор заработал, и они поплыли к острову, который теперь казался еще ниже из-за того, что они оказались чуть выше уровня моря.

— Я подойду к шхуне с бортовой части, и мы тихо поднимемся на нее.

Двое мужчин кивнули. Один сидел на носу, другой — в середине шлюпки.

— Нацепите все, что надо, на себя. Плевать, если это заметят, — сказал Томас Хадсон.

— При всем желании такое количество не спрячешь, — согласился Питерс. — Я чувствую себя как навьюченный мул.

— Вот и хорошо. Мул — чертовски славное животное.

— Том, мне обязательно помнить эту хрень о проводнике?

— Помнить помни, но не забывай шевелить мозгами.

— Что ж, — вздохнул Питерс, — будем считать, что нам все ясно.

— Давайте лучше помолчим, — сказал Томас Хадсон. — Лезем все одновременно, и, если фрицы внизу, ты по-немецки предлагаешь им выйти с поднятыми руками. Надо прекратить разговоры: голоса далеко разносятся над водой, дальше, чем шум мотора.

— А если они не выйдут — что тогда?

— Уилли бросит гранату.

— А если они на палубе?

— Откроем огонь — каждый по своему сектору. Я беру на себя корму, Питерс — середину, а ты — носовую часть.

— А гранату бросать?

— Конечно. Еще нам нужны раненые — те, которых можно спасти. Поэтому я и взял набор для оказания скорой помощи.

— А я думал, это для нас.

— И для нас тоже. А теперь — молчок. Все ясно?

— Куда уж яснее, — сказал Уилли.

— А затычки для задниц у нас есть? — спросил Питерс. — Тоже ведь шум.

— Сегодня утром их сбросили с самолета. Ты что, свои не поймал?

— Нет. Но бабка говорила, что газов я испускал меньше, чем любой другой ребенок на всем Юге. У меня было вялое пищеварение, и одна из моих пеленок даже хранится в Смитсоновском институте.

— Хватит трепаться, — сказал Уилли, откинувшись назад, чтобы Питерс его лучше слышал. — И все это мы проделаем днем, Том?

— Прямо сейчас.

— Чтоб мне сдохнуть! — изумился Уилли. — Ну и в лихую компанию я попал!

— Заткнись, Уилли. Посмотрим, на что ты годишься в бою.

Уилли кивнул и посмотрел здоровым глазом вперед, где островок словно привстал на красно-коричневых корнях зеленых мангровых деревьев.

Перед тем как им повернуть за мыс, он произнес только одну фразу:

— На этих корнях бывают хорошие устрицы.

Томас Хадсон согласно кивнул.

Они увидели шхуну после того, как обогнули мыс и прошли по протоке, разделявшей острова. Шхуна стояла носом близко к берегу, с мачты свисали виноградные лозы, а палубу устилали свежесрезанные мангровые ветки.

Уилли откинулся назад и тихо шепнул Питерсу на ухо:

— Лодки на ней нет. Передай Тому.

Питерс повернулся своим бугристым веснушчатым лицом к Томасу Хадсону и сказал:

— На шхуне нет лодки. Должно быть, отправились на берег.

— Заберемся на нее и потопим, — сказал Томас Хадсон. — План остается в силе. Передай Уилли.

Питерс подался вперед и прошептал это Уилли на ухо, а тот покачал головой. Затем сложил пальцы в привычном жесте, изображавшем очко. Очко — как задний проход, подумал Томас Хадсон. Они подошли к шхуне так быстро, как только позволил маленький моторчик, и Томас Хадсон подвел шлюпку к борту без малейшего толчка. Уилли зацепился крюком за край борта, и все трое почти одновременно взобрались на палубу. Они наступали на мангровые ветки, издававшие специфический запах слегка подвядшей срезанной зелени, а мачта, обвитая виноградной лозой, словно пригрезилась Томасу Хадсону во сне. Люк был открыт, открыт и прикрыт ветками был и носовой люк. На палубе никого не было.

Томас Хадсон жестом направил Уилли к первому люку, а сам проверил и наставил автомат на форлюк. Голыми ногами он ощущал твердую округлость веток, скользкость листьев и тепло деревянной палубы.

— Скажи, чтобы выходили с поднятыми руками, — тихо сказал он Питерсу.

Питерс резко и гортанно заговорил на немецком языке. Ответом ему была тишина, ничего не последовало.

У бабушкина внучка неплохое произношение, подумал Томас Хадсон, а вслух произнес:

— Скажи, что у них есть десять секунд. Если выйдут, с ними будут обращаться как с военнопленными. А потом считай до десяти.

Питерс заговорил так, будто предвещал судьбу всей Германии. Голос его звучит великолепно, подумал Томас Хадсон и бросил беглый взгляд в сторону берега, не плывет ли лодка. Но увидел только коричневые корни и зелень мангровых деревьев.

— Сосчитай до десяти и бросай гранату, — сказал он. — А ты, Уилли, следи за тем дерьмовым люком.

— Да он ветками, блин, прикрыт.

— Сунь туда гранату после Питерса, только не бросай.

Питерс досчитал до десяти. Он стоял высокий, раскованный, похожий на подающего в бейсболе, и, держа автомат под мышкой левой руки, выдернул зубами чеку и мгновение держал дымящую гранату в руке, словно еще больше разогревая, а потом швырнул ее из-под руки, подобно Карлу Мейсу[129], в темноту люка.

Глядя на него, Томас подумал: ну и актер — ведь он уверен, что внизу никого нет.

Томас Хадсон упал на палубу, держа на прицеле открытый люк. Брошенная Питерсом граната взорвалась с яркой вспышкой и грохотом, и Томас Хадсон видел, как Уилли отодвигает ветки, чтобы бросить гранату в форлюк. И тут справа от мачты, там, где свисали виноградные лозы, он увидел дуло винтовки, торчащее между ветками над тем люком, рядом с которым был Уилли. Томас Хадсон выстрелил, но в ответ последовало пять выстрелов, прозвучавших один за другим, как детская трещотка. Потом с ослепительной вспышкой взорвалась граната Уилли, и Томас Хадсон, посмотрев в его сторону, увидел, как Уилли срывает чеку с другой гранаты и вот-вот швырнет ее в люк. Питерс лежал на боку, голова его уперлась в фальшборт. Из головы сочилась кровь и стекала в шпигат.

Уилли бросил гранату, и на этот раз она, прокатившись далеко под палубой, взорвалась с каким-то новым звуком.

— Как ты думаешь, остался кто-нибудь в живых из этих засранцев? — крикнул Уилли.

— А сейчас проверим, — ответил Томас Хадсон и побежал, пригнувшись, чтобы не попасть под пули из большого люка, сорвал по пути чеку с серой, тяжелой, плотной гранаты, ладно лежавшей в его руке, и, обогнув люк, швырнул гранату на корму. Раздался треск, грохот, а из треснувших досок палубы пошел дым.

Уилли смотрел на Питерса. Том подошел и тоже посмотрел. Питерс был почти такой же, как всегда.

— Ну, вот мы и потеряли нашего переводчика, — сказал Уилли. Веко на его единственном здоровом глазе задергалось, но голос звучал ровно.

— Быстро она садится, — сказал Томас Хадсон.

— Она и так уже была на мели. А теперь ей каюк.

— Работа еще далеко не окончена, Уилли.