— Что еще?

— У них есть проводник или лоцман — не знаю, как назвать.

В проводники они взяли местного рыбака. Он жил в хижине, крытой пальмовыми листьями, и солил или сушил на решетке нарезанное полосками мясо барракуды, чтобы затем продать его китайцам, которые перепродавали рыбу в китайские магазины, где ее выдавали за сушеную треску. По виду решетки было ясно, что рыбак насолил и насушил на ней много рыбы.

— Фрицы много кушать треска, — сказал Уилли.

— На каком языке ты изволишь изъясняться?

— На своем. Здесь у всех есть свой язык. У басков, например. Тебе не нравится мой?

— Рассказывай дальше.

— Спать все рядом с дым, — продолжил Уилли. — Ели свиньи мясо. Взяли с остров, где устроили бойня. Главный фриц не имей консервы или беречь.

— Кончай этот треп, говори, как все люди.

— Масса Хадсон все равно теряй день из-за ливня со шквал. Слушай Уилли, лучший следопыт пампасов. Уилли говори свой язык.

— Да прекрати ты!

— Скажи, Том, кто дважды находил фрицев?

— А что случилось со шхуной?

— Шхуна — каюк. В ней много гнилой доска. Одна упал из корма.

— Наверное, в темноте наскочили на что-то.

— Думаю, так и было. Ладно, буду говорить по-вашему. Они ушли на запад, за солнцем. Восемь человек и проводник. Может, и девять, если капитан не навалил здесь дерьма, сознавая высокую ответственность, чем грешит иногда и наш капитан. Тут еще и дождь собрался. Брошенная шхуна провоняла насквозь, она вся загажена курами и свиньями, а еще тем фрицем, которого мы похоронили. У них есть еще раненый, но, судя по бинтам, не очень тяжелый.

— Гной есть?

— Есть, но чистый. Сам посмотришь или поверишь мне на слово?

— Я верю каждому твоему слову, но посмотреть все же хочу.

Он осмотрел все — следы, костер, возле которого фрицы спали и на котором варили еду, грязные бинты, кусты, превращенные в отхожее место, и канаву, проложенную шхуной в песке, когда она врезалась в берег. Теперь уже дождь лил вовсю и налетали первые порывы шквала.

— Наденьте плащи и прикройте ими автоматы, — сказал Ара. — Сегодня вечером мне опять придется их укладывать.

— Я помогу тебе, — пообещал Уилли. — Мы дышим им в затылок, Том.

— Но территория здесь большая, и с ними человек, хорошо знающий местность.

— Ты в своем репертуаре, — сказал Уилли. — Что может знать этот проводник, чего мы не знаем.

— Очень многое.

— Господи, как я мечтаю ощутить на своем теле свежую воду и мыло.

Когда они обходили мыс, дождь лил с такой силой, что разглядеть сквозь него катер казалось невероятным. Шквал двигался в сторону океана, он был такой свирепый, а дождь такой плотный, что увидеть судно было так же трудно, как увидеть что-то за водопадом. Все баки в минуту наполнятся, подумал Томас Хадсон. Вода, наверно, уже льется из кранов камбуза.

— Сколько дней не было дождя, Том? — спросил Уилли.

— Надо свериться с судовым журналом. Около пятидесяти, думаю.

— Похоже, начинаются чертовы муссоны, — сказал Уилли. — Дай мне тыкву, буду воду вычерпывать.

— Не замочи автомат.

— Приклад у меня между колен, а ствол на левом плече под плащом, — сказал Уилли. — Так хорошо ему в жизни не было. Передай мне тыкву.

Все мылись на корме нагишом. Намыливались, переступая с ноги на ногу и наклонясь вперед, чтобы не сразу смыло, а потом откидывались назад, прямо под резкие струи дождя. Их смуглые, загорелые тела при этом странном освещении казались белыми. Томасу Хадсону вспомнились «Купальщики» Сезанна, но потом он решил, что эту сцену лучше изобразил бы Эйкинс[124]. А впрочем, лучше бы нарисовать такое самому: катер в белой пене ревущей стихии, прорвавшей серую пелену дождя, и чернота нового наступающего шквала, и мгновенный проблеск солнца, преобразившего в серебро струи дождя и озарившего купальщиков.

Он подвел шлюпку к борту катера, Ара забросил конец, и они были наконец дома.

Вечером, когда кончился дождь, Томас Хадсон проверил все места, где после долгих засушливых дней обнаружилась течь, проследил, чтобы там поставили ведра, а места, где протечки были особенно сильны, обвели чертой; он сменил вахтенных и распределил прочие обязанности — все это при участии первого помощника и Ары. А после ужина, когда свободные от работы матросы сели играть в покер, он поднялся на мостик, захватив с собой спрей от насекомых, надувной матрас и легкое одеяло.

Он решил просто отдохнуть и ни о чем не думать. Иногда это у него получалось. Тогда он просто смотрел на звезды, не задаваясь никакими вопросами, или на океан, не думая о связанных с ним проблемах, или на восход солнца, не задумываясь, что принесет ему грядущий день.

После купания с мылом на корме под дождем он чувствовал себя чистым с головы до ног. Буду лежать и радоваться этому ощущению чистоты, подумал он. Томас Хадсон понимал, что нет никакого смысла думать о женщине, которая родила ему Тома, и о том, что они пережили вместе, о местах, где побывали вдвоем, и о том, как расстались. О Томе тоже думать нельзя. Это он запретил себе, как только узнал о его гибели.

И о двух других тоже вспоминать не стоит. Он их потерял навсегда, и потому думать о них тоже бессмысленно. Теперь у него новое, важное дело, и он должен прочно держаться в седле. Так что лежи здесь, наслаждайся чистотой тела, вымытого под дождем, и ни о чем не думай. Одно время у тебя это неплохо получалось. Если повезет, ты заснешь и увидишь во сне что-нибудь смешное или приятное. Просто лежи, слушай ночь и ни о чем не думай. Если Питерс получит радиограмму, Ара или Генри разбудят тебя.

Он не заметил, как уснул. Во сне он снова был мальчиком и взбирался верхом по крутому склону каньона. Когда перед его глазами открылось ущелье, он увидел песчаную отмель у чистой реки, вода ее была такой прозрачной, что можно было разглядеть камешки на дне и видеть, как мечется форель в погоне за плывущими по воде мошками. Он сидел на лошади и следил за форелью, когда Ара разбудил его.

Радиограмма гласила: Продолжайте упорные поиски в западном направлении. И кодовая подпись.

— Спасибо, — сказал Томас Хадсон. — Если придет еще что-то, сообщи.

— Конечно. Спи дальше, Том.

— Мне снился чудесный сон.

— Не рассказывай мне его, — сказал Ара. — И тогда он может сбыться.

Томас Хадсон снова заснул и, засыпая, улыбнулся при мысли, что он уже и так выполняет приказ, ведя поиски в западном направлении. И продвинулся на запад довольно далеко. Не думаю, что они о таком мечтали.

Он спал, и на этот раз ему снилось, что хижина сгорела и кто-то подстрелил его олененка, успевшего вырасти в молодого оленя. А еще кто-то убил его собаку, он нашел ее труп под деревом и проснулся в поту.

Не думаю, что сны решают наши проблемы, сказал он себе. Надо относиться к ним только как к сновидениям и не ждать от них успокоения. Это надо обдумать.

Все, что у тебя теперь есть, — это твоя главная задача и возникающие попутно трудности. Это все, что у тебя есть, и тебе лучше приспособиться к этому. У тебя больше никогда не будет счастливых снов, так что можешь вообще не спать. Просто лежи и думай, пока голова не перестанет работать, а когда заснешь, будь готов к ночным кошмарам. Ночные кошмары — то, что выпало тебе в азартной игре, которую затеял неведомо кто. Ты включился в игру, сделал ставку, и тебе выпал беспокойный, тяжелый сон. А могла выпасть и бессонница. Ты сам добился того, что у тебя есть, так что не жалуйся. Сейчас тебя клонит ко сну. Так засыпай и будь готов проснуться в поту. И что с того? Да ничего. А ты помнишь то время, когда ты спал радостным сном рядом с любимой женщиной и просыпался, только если она будила тебя, когда ей хотелось любви? Вспоминай это время, Томас Хадсон, только не знаю, будет ли тебе от этого легче.

Хотелось бы знать, сколько у них бинтов для второго раненого. Если у них было время раздобыть перевязочный материал, значит, они могли раздобыть и еще что-нибудь. Что именно? Как ты думаешь, что у них есть, кроме того, о чем ты и так знаешь? Едва ли много чего. Ну, пистолеты и, может быть, несколько автоматов. Вполне возможно — взрывчатка, которую они при случае постараются использовать. Нельзя также исключать возможность наличия у них пулемета. Хотя это вряд ли. Они не настроены драться, им бы только выбраться к чертям отсюда и сесть на испанский пароход. Будь у них желание драться, они бы той же ночью вернулись и захватили Конфитес. Впрочем, существует и другой вариант. Возможно, они что-то заподозрили. И, увидев наши баки с горючим на берегу, решили, что на Конфитес база. Они ведь не знают, кто мы такие. И когда заметили баки, подумали, что поблизости находится судно, потребляющее много горючего. И к тому же они, возможно, не хотели ввязываться в схватку, имея на борту раненых. Но шхуна с ранеными могла бы отстояться в укромном месте, а здоровые фрицы тем временем захватили бы радиостанцию и попытались связаться с другой подлодкой. Интересно, что же все-таки случилось с этой — второй? Что-то здесь много непонятного.