— Помнится, после ночи со мной тебя тоже одолевали всякие мысли. Но ты с ними справился.

— Знаю. Мне удается со всем справиться, хотя переживаю я сильно. Но тем утром эти переживания достигли прямо гигантских размеров, и еще были противоречивые.

— И тогда ты выпил еще.

— Как ты догадалась? А потом позвонил своему миллионеру, но не застал его дома. И в офисе его не было.

— Должно быть, поехал в «Дом греха».

— Наверняка. Там и встретился с моими девушками, а они рассказали ему о прошедшей ночи.

— Но где ему удалось отыскать сразу трех красавиц? Сейчас во всей Гаване не найдешь трех по-настоящему красивых девушек. Этим утром я с ног сбилась, пытаясь раздобыть Генри и Уилли что-нибудь приличное. Хотя, конечно, утро не самое лучшее время для таких дел.

— Ну, у гонконгских миллионеров сыщики рыскали по всей стране. Прочесывали весь Китай. Вроде как тренеры бейсбольной команды «Бруклин Доджерс», которые ищут перспективных игроков. Только заметят в каком-нибудь городке или деревне красотку, тут же ее покупают и доставляют в заведение, где девушку обучают чему надо, наводят на нее лоск и ухаживают за ней.

— Но как им удалось хорошо выглядеть утром, ведь прически у них muy estilizado[80], как у всех китаянок? А чем прическа estilizado, тем труднее сохранить ее, особенно после такой ночи.

— У них не было традиционных причесок. Волосы были той же длины до плеч, как и у американок того времени, многие и сейчас так носят. И слегка завиты. С. У. это нравилось. Он бывал в Америке и, конечно, посещал кинематограф.

— И больше ты их не видел.

— Видел, но уже по одной. С. У. присылал мне то одну, то другую в подарок. Но всех трех — никогда. Они были новенькие, и он, естественно, приберегал их для себя. И потом он говорил, что не хочет меня развращать.

— Похоже, хороший человек. И что с ним стало?

— Кажется, его расстреляли.

— Бедняга. А история хорошая и очень деликатная для такой темы. И ты вроде сам повеселел.

Кажется, так и есть, подумал Томас Хадсон. Этого я и добивался. Разве нет?

— Послушай, Лил, — сказал он. — Пожалуй, нам хватит.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше.

— Сделай Томасу еще двойной замороженный дайкири без сахара. А мне ничего больше не нужно. Я уже пьяненькая.

Да, я чувствую себя лучше, подумал Томас. Забавно все-таки. Всегда тебе становится лучше, и всегда ты со всем справляешься. Есть только одна вещь, с какой тебе не совладать, и это смерть.

— Ты была когда-нибудь мертвой? — спросил он Лил.

— Конечно нет.

— Yo tampoco[81].

— Почему ты так говоришь? Мне становится страшно, когда ты такой.

— Я не хотел тебя испугать, милая. Никогда не хотел никого пугать.

— Мне нравится, когда ты называешь меня «милая».

Все это впустую, подумал Томас Хадсон. Неужели нельзя добиться того же эффекта другим способом, а не сидеть с потертой жизнью старушкой Лил во «Флоридите» на том конце стойки, где обычно сидят старые шлюхи и по-черному напиваются? У тебя только четыре свободных дня, неужели нельзя было провести их лучше? Но где, думал он. У Альберта в его «Доме греха»? Нет, ты все делаешь правильно. Выпивка — она всюду выпивка, и раз ты уж начал пить, то не останавливайся. Сейчас ты пьешь, так пей с удовольствием, ни на что не отвлекаясь. Тебе всегда нравилось это занятие, ты любил это дело, так изволь любить и сейчас.

— Я люблю это, — громко произнес он.

— Что?

— Люблю пить. И не просто пить. Люблю пить двойной замороженный дайкири без сахара. Если выпить столько, сколько выпил я, добавив сахар, обязательно стошнит.

— Ya lo creo[82]. А если бы кто другой выпил столько без сахара, он умер бы.

— Может, я тоже умру.

— Ну уж нет. Просто побьешь свой рекорд, потом пойдешь ко мне спать и, в худшем случае, будешь храпеть.

— В прошлый раз я храпел?

— Horrores[83]. И ночью называл меня разными именами.

— Прости.

— Ничего страшного. Это было забавно. И я кое-что узнала о тебе, чего раньше не знала. А другие женщины не расстраиваются, когда их называют разными именами?

— У меня нет других женщин. Есть только жена.

— Я изо всех сил стараюсь полюбить ее и хорошо о ней думать, но мне это дается с трудом. Конечно, я никому не позволю говорить о ней плохо.

— Я сам буду плохо о ней говорить.

— Не надо. Это вульгарно. Терпеть не могу двух вещей. Мужчин, когда они плачут. Я понимаю, им тоже нужно плакать, но мне это не нравится. И еще не выношу, когда они ругают своих жен. А почти все этим занимаются. Так что, пожалуйста, не делай этого, ведь мы так хорошо сейчас сидим.

— Ладно. Пошла она к черту. Не будем о ней говорить.

— Том, прошу тебя. Ты знаешь, я считаю ее красавицей. Так оно и есть. Правда. Pero no es mujer para ti[84]. Но давай не будем о ней говорить.

— Хорошо.

— Расскажи еще одну веселую историю. Не обязательно про любовь, лишь бы тебе было приятно ее рассказывать.

— Не знаю я веселых историй.

— Не будь таким вредным. Ты знаешь их тысячи. Выпей еще дайкири и расскажи веселую историю.

— А почему бы тебе самой не рассказать историю?

— Какую?

— Что-нибудь для укрепления этой чертовой морали.

— Tu tienes la moral muy baja[85].

— Точно. Я это знаю. Так почему бы тебе своими историями немного ее не укрепить?

— Это надо делать самому. Сам понимаешь. Все другое, что ни попросишь, я сделаю. Ты это знаешь.

— Ладно, — сказал Томас Хадсон. — Ты действительно хочешь еще одну веселую историю?

— Да, пожалуйста. Вот твой дайкири. Еще одна веселая история и еще один дайкири, и тебе будет хорошо.

— Обещаешь?

— Нет, — сказала Лил и, глядя на него, заплакала, слезы текли у нее из глаз так легко и естественно, как вода весной течет из родника. — Том, почему ты не расскажешь мне, что стряслось? Теперь я боюсь даже спрашивать. Неужели это?

— Оно самое, — ответил Томас Хадсон. И тогда она заплакала навзрыд, а он обнял ее при всех и пытался утешить. Лил плакала некрасиво. Ее сотрясали отчаянные рыдания.

— О, бедный Том, — проговорила наконец она. — Мой бедный Том.

— Возьми себя в руки, mujer[86], и выпей бренди. Сейчас мы будем веселиться.

— Нет, не хочу я теперь веселиться. И никогда больше не буду.

— Послушай, — сказал Томас Хадсон. — Теперь понимаешь, что бывает, когда рассказываешь людям правду?

— Я развеселюсь, — пообещала она. — Дай мне минутку. Сейчас пойду в дамскую комнату и вернусь оттуда в порядке.

Да уж, сделай милость, приди в себя, подумал Томас Хадсон. Мне и так чертовски плохо, а если ты не перестанешь рыдать или заговоришь об этом, придется отсюда бежать куда глаза глядят. А куда мне бежать? Он знал, что вариантов мало и никакой «Дом греха» ему не поможет.

— Дай мне еще двойной замороженный дайкири без сахара. No se lo que pasa con esta mujer[87].

— Из нее льет, как из лейки, — сказал бармен. — Можно даже использовать как водопровод.

— А как там с водопроводом? — спросил Томас Хадсон.

Сидевший слева плюгавый мужчина со сломанным носом на добродушном лице (Хадсон раньше его видел, но сейчас не мог припомнить ни его имени, ни политических убеждений) сказал:

— Все они подлецы. Знают, что без воды не обойтись, вот и дерут за нее деньги. Многое необходимо. Но воду ничем не заменишь, без нее нельзя жить. Потому они и тянут с нас деньги. Никогда здесь не будет приличного водопровода.