— В столовую или сюда?

— Виски сюда. Молоко — в столовую.

— Сию минуту, — сказал Марио. Он пошел на кухню и вернулся с виски. — Кажется, я сделал достаточно крепко.

Побриться сейчас или после завтрака, размышлял Томас Хадсон. Пожалуй, сейчас. Для этого я и заказал виски, чтобы не было скучно бриться. Так что иди в ванную и побрейся. Да ну, к черту бритье, подумал он. Нет. Пойди и побрейся. Это полезно для морального состояния, черт бы его побрал, да, кроме того, тебе после завтрака надо ехать в город.

Он потягивал виски, когда намыливался, а также после того, как намылился, и во время вторичного намыливания. Чтобы сбрить двухнедельную щетину со щек, подбородка и шеи, ему пришлось три раза менять лезвия. Кот в это время кружил вокруг и терся о его ноги. Потом неожиданно выскочил из ванной, и Томас Хадсон понял, что кот услышал, как звякнули о плиточный пол столовой миски с молоком. Сам он не слышал ни звяканья, ни зова слуги, но Бойз слышал все.

Закончив бритье, Томас Хадсон наполнил правую руку прекрасным, чистым девяностоградусным спиртом, который на Кубе стоил столько же, сколько в Штатах плохонький, разбавленный спирт для растирания, и обтер лицо, чувствуя холодное покалывание, снимающее раздражение кожи.

Я не употребляю их сахар, не курю их табак, думал он, но какое же удовольствие мне доставляет кубинский алкоголь.

Нижняя часть окон в ванной комнате была закрашена, так как мощенный камнем патио окружал весь дом, но их верхняя часть была из прозрачного стекла, и Томас Хадсон видел, как раскачиваются на ветру пальмовые ветви. Ветер сильнее, чем я думал. А ведь скоро надо выходить в море. Впрочем, тут не угадаешь. Все будет ясно, когда подует с северо-востока. Как приятно было не думать о море последние несколько часов. Надо это удержать. Не будем думать о море — ни о том, что на его поверхности, ни о том, что под ней, и вообще ни о чем, с ним связанным. Не будем даже составлять списка, о чем нельзя думать. Забудем о нем вообще. Пусть себе существует — и хватит с него. И еще кое о чем забудем. Об этом тоже не надо думать.

— Где сеньор хочет завтракать? — спросил Марио.

— Где угодно — только подальше от этой puta[34] — моря.

— В большой комнате или в вашей спальне?

— В спальне. Вытащи плетеное кресло и поставь еду на столик рядом.

Томас Хадсон выпил горячий чай, съел яичницу из одного яйца и тосты с апельсиновым джемом.

— А что, фруктов нет?

— Только бананы.

— Принеси несколько штук.

— А со спиртным не вредно?

— Это предрассудок.

— Когда вас не было, в деревне умер мужчина, который ел бананы и пил ром.

— А может, он был просто пьяницей, от этого и умер?

— Нет, сеньор. Этот мужчина умер внезапно, рома он выпил чуть-чуть, а до этого съел много бананов. Из собственного сада. Он жил на холме за деревней и работал на седьмом автобусном маршруте.

— Да покоится он с миром, — сказал Томас Хадсон. — Принеси-ка мне бананов.

Марио принес из сада небольшие, желтые, спелые бананы. Без кожицы они были едва ли больше человеческого пальца, и очень вкусные. Томас Хадсон съел целых пять штук.

— Теперь смотри, что со мной будет, — сказал он. — И принеси сюда Принцессу — пусть съест второе яйцо.

— В честь вашего возвращения я дал ей яйцо. Дал также Бойзу и Уилли.

— А Прощелыге?

— Садовник сказал, что ему нельзя много есть, пока не заживут раны. Ему здорово досталось.

— А что это была за драка?

— Очень свирепая драка. Коты пробежали почти милю и все дрались. Мы потеряли их из виду в терновнике за садом. Дрались молча — теперь у них всегда так. Я даже не знаю, кто победил. Прощелыга вернулся первым, и мы стали лечить его раны. Он пошел во внутренний дворик и лег рядом с баком с водой. Вспрыгнуть он не мог. Толстяк пришел через час, и мы его тоже лечили.

— Помнишь, как эти братья любили друг друга в детстве?

— Еще бы не помнить! А теперь я боюсь, как бы Толстяк не задрал Прощелыгу. Он почти на фунт тяжелее.

— Но Прощелыга — мастер драться.

— Это так, сеньор. Но только представьте, что такое — лишний фунт веса.

— Лишний вес важен в драке бойцовых петухов, а не котов. Ты смотришь на их драку с точки зрения петушиных боев. Для людей вес тоже не так много значит, если только одному из бойцов не приходится его быстро сгонять, и он от этого слабеет. Джек Демпси весил всего 185 фунтов, когда стал чемпионом мира. А Уиллард весил 230. Прощелыга и Толстяк — оба крупные коты.

— В такой драке, как у них, фунт — большое преимущество, — сказал Марио. — Если бы на них делали ставки, то не проморгали бы этот фунт, унцию и то приняли бы во внимание.

— Принеси мне еще бананов.

— Но, сеньор…

— Ты что, правда веришь в эту ерунду?

— Это не ерунда, сеньор.

— Тогда принеси еще виски с минералкой.

— Если вы мне приказываете…

— Я тебя прошу.

— Если просите — это уже приказ.

— Тогда принеси.

Слуга принес виски со льдом и холодной газированной минеральной водой. Томас Хадсон взял стакан и сказал: «Ну, смотри, что сейчас будет». Но от встревоженного выражения на темном лице слуги ему стало стыдно, и отпала всякая охота его дразнить.

— Поверь, мне от этого плохо не будет.

— Сеньор знает, что делает. Но мой долг — предупредить.

— Хорошо. Ты предупредил. Педро уже пришел?

— Нет, сеньор.

— Когда придет, скажи, чтобы приготовил «кадиллак» — мы сразу же поедем в город.

Теперь ты примешь ванну, сказал себе Томас Хадсон. Потом оденешься, как полагается для Гаваны. И поедешь в город к полковнику. Что, черт возьми, с тобой происходит? Много чего, подумал он. Неприятностей хватает. Целое море неприятностей. Целый космос неприятностей.

Он сидел в плетеном кресле, поставив ноги на подножку, выдвигавшуюся из-под сиденья, и смотрел на картины на стенах спальни. У изголовья дешевой кровати с плохим матрасом, купленной из экономии, так как спал он здесь только в случае ссор, висел «Гитарист» Хуана Гриса. Nostalgia hecha hombre[35], подумал он по-испански. Люди не знают, что от этого умирают. Напротив, над книжным шкафом висел «Monument in Arbeit» Пауля Клее. Эта картина нравилась ему меньше «Гитариста», но он любил на нее смотреть и вспоминать, какой непристойной она ему казалась, когда он купил ее в Берлине. Цвета были такими же неприятными, как на иллюстрациях в медицинских книгах отца, где были изображены разные виды шанкров и прочих венерических язв. Жену пугала эта картина, пока она не научилась видеть в ней только произведение искусства. Сам Томас Хадсон не узнал о ней ничего нового с того дня, когда впервые увидел картину в галерее Флехтгейма в доме у реки в ту дивную холодную осень в Берлине, когда они были так счастливы. Но это была хорошая картина, и он любил смотреть на нее.

Над другим книжным шкафом висела «Ville d’Avray» из «лесных зарослей» Массона. Она нравилась ему не меньше «Гитариста». В картинах прекрасно то, что их можно любить без чувства безысходности. В этой любви нет печали, а хорошие картины делают тебя счастливым, потому что в них есть то, к чему ты стремился сам. Вершина взята, и это хорошо, пусть ее достиг и не ты.

В комнату вошел Бойз и прыгнул ему на колени. Кот был замечательный прыгун и мог взлететь без видимых усилий на самый верх комода в спальне. Сейчас, совершив небольшой, аккуратный прыжок, он устроился на коленях хозяина и стал любовно мять их передними лапами.

— Я смотрю на картины, Бой. Если бы ты любил картины, тебе бы лучше жилось.

Хотя кто знает? Возможно, он получает такую же радость от прыжков и ночной охоты, как я от картин, подумал Томас Хадсон. И все же жаль, что он их не видит. Впрочем, это спорно. У него мог бы оказаться отвратительный вкус к живописи.

— Интересно, что пришлось бы тебе по душе, Бой? Возможно, голландцы и их великолепные натюрморты с рыбой, устрицами, дичью. Ладно, уходи-ка ты. Сейчас все-таки день. Не время для ласк.