— Эдди замечательно готовит.

— У нас еще и аппетит разыгрался.

— Нет, дело тут не только в аппетите. И мясо, и салат, и пирог были превосходные.

— Он отличный повар, — согласился Томас Хадсон. — Как кофе?

— Нет слов.

— Папа, если пассажиры с яхты пойдут к мистеру Бобби, можно мы их разыграем, изобразив, что Энди пьяница? — спросил Том-младший.

— Мистеру Бобби это вряд ли понравится. У него могут быть неприятности с констеблем.

— Я схожу к нему заранее. И с констеблем поговорю. Он с нами дружит.

— Хорошо. Предупреди мистера Бобби и следи, когда появится та публика. А что делать с Дэви?

— Может, понести его на руках? Это будет хорошо смотреться.

— Я надену туфли Тома и сам дойду, — сказал Дэвид. — А ты уже придумал план, Томми?

— По дороге придумаем, — ответил Том-младший. — А ты веки выворачивать не разучился?

— Конечно нет, — сказал Дэвид.

— Только сейчас, пожалуйста, этого не делай, — попросил Эндрю. — А то после еды меня сразу стошнит.

— Спорим, тебя прямо сейчас вырвет, наездник.

— Не надо, пожалуйста. Позже — не возражаю.

— Хотите, я пойду с вами? — спросил Роджер Тома-младшего.

— Еще как хотим, — ответил Том-младший. — Вместе что-нибудь придумаем.

— Тогда в путь, — сказал Роджер. — А ты бы поспал, Дэви.

— Так, пожалуй, и сделаю, — согласился Дэвид. — Буду читать, пока не засну. А ты что будешь делать, папа?

— Хочу поработать на веранде.

— Можно я там лягу на диванчике и буду смотреть, как ты работаешь? Ты не против?

— Мне это только поможет.

— Мы скоро вернемся, — сказал Роджер. — Ты с нами, Энди?

— Хотелось бы. Но, пожалуй, не стоит: люди с яхты уже могут быть там.

— Разумно, — сказал Том-младший. — А у тебя голова варит, наездник.

Эти двое ушли, а Томас Хадсон принялся за работу. Энди некоторое время смотрел, как он работает, а потом куда-то убежал. Дэвид то смотрел, то читал и не пытался завязать разговор.

Томас Хадсон решил вначале нарисовать, как рыба выпрыгивает из воды, потому что писать ее в воде было намного сложнее, и он сделал два наброска, которыми остался недоволен, и только третий ему понравился.

— Как на твой взгляд, Дэви? Ничего?

— Что ты папа, это просто чудесно! Но когда она выпрыгивает, вода ведь взлетает вместе с ней? Не только когда она плюхается обратно?

— Да, пожалуй, — согласился отец. — Ведь она вспарывает водную поверхность.

— Она была такая длинная. Должно быть, подняла целый фонтан воды. Думаю, если приглядеться, увидишь, что с нее вода так и стекает, так и льется. А на твоем рисунке она выпрыгивает или уже падает?

— Это всего лишь набросок. Когда рисовал, я представлял ее на вершине взлета.

— Я понимаю, что это набросок, папа. Прости, что вмешиваюсь. Я вовсе не хотел изобразить из себя знатока.

— Мне интересно послушать твое мнение.

— Кто поймет — так это Эдди. Он схватывает быстрее фотоаппарата и все запоминает. Правда, Эдди великий человек?

— Несомненно.

— По-настоящему его никто не знает. Кроме Томми, конечно. Эдди мне больше всех нравится, кроме тебя и мистера Дэвиса, конечно. Он и в стряпню душу вкладывает, а сколько всего знает, и руки у него золотые. Помнишь, как он разделался с акулой, а потом прыгнул в море за этой рыбой?

— А вечером Эдди поколотили, потому что в его рассказ никто не поверил.

— К счастью, он не очень расстроился.

— Нет, он в прекрасном настроении.

— Даже сегодня, после того как его избили, он был веселым. Не сомневаюсь, что и за борт он прыгнул с радостью.

— Конечно.

— Хотелось бы, чтоб и мистер Дэвис был такой же веселый, как Эдди.

— Мистер Дэвис — более сложный человек.

— Понимаю. Но я помню время, когда он был веселый и беззаботный. Я хорошо знаю мистера Дэвиса, папа.

— Да он и сейчас довольно веселый. Хотя беззаботным его не назовешь.

— Я говорил о беззаботности в хорошем смысле.

— Я тоже. Но он утратил уверенность в себе.

— Да, — сказал Дэвид.

— Хорошо бы он опять ее обрел. Может, это произойдет, когда он вновь начнет писать. Эдди счастлив, потому что делает свою работу хорошо и делает ее изо дня в день.

— Мне кажется, мистер Дэвис не сможет работать каждый день, как ты и Эдди.

— Ты прав. Но есть и другие вещи, которые ему мешают.

— Знаю. Для мальчика я слишком много знаю, папа. Томми знает в двадцать раз больше, чем я, ему известны разные ужасные вещи, но они его не мучают. А меня все мучает. Непонятно, почему так происходит.

— Ты хочешь сказать, что все глубоко переживаешь?

— Да, переживаю, и от этого что-то со мной происходит. Словно я страдаю за чужие грехи. Если только такое возможно.

— Понимаю.

— Папа, извини, что я говорю так серьезно. Я знаю, воспитанные люди так себя не ведут. Но иногда мне хочется говорить серьезно, ведь мы многого не знаем, а когда узнаем, это обрушивается неожиданно, как волна. Вроде тех, что ходят сегодня на море.

— Ты можешь задавать мне любые вопросы, Дэви.

— Я знаю. Спасибо тебе большое. О некоторых вещах, пожалуй, и спрашивать не буду. Думаю, кое-что можно понять только самому.

— А что, если в «пьяном» розыгрыше у Бобби будут участвовать только Том и Энди без тебя? Помнишь того мужчину, который обвинил меня в том, что ты вечно пьян?

— Да что о нем говорить! За три года он видел меня пьяным всего два раза. А тут в случае чего у меня алиби — договор с мистером Бобби. Что два раза — что три, какая разница? Нет, папа, думаю, мне лучше пойти.

— А в последнее время вы устраивали эти «пьяные» розыгрыши?

— У меня с Томом несколько раз неплохо получалось. Но с Энди совсем другое дело. Тут Энди просто гений. Что он вытворяет! А у меня специфический номер.

— Какой же? — спросил Томас Хадсон, продолжая рисовать.

— Ты когда-нибудь видел, как я изображаю брата-идиота? Монголоидного идиота.

— Ни разу. А как тебе это, Дэви? — Томас Хадсон показал сыну этюд.

— Замечательно, папа, — восхитился Дэвид. — Теперь я понял, чего ты добивался. Ты хотел запечатлеть тот момент, когда рыба как бы повисла в воздухе перед падением. А ты действительно подаришь мне картину?

— Конечно.

— Я буду ее очень беречь.

— Их будет две.

— Тогда я одну возьму в школу, а вторую буду держать дома у мамы. Или ты хочешь оставить ее себе?

— Нет. Может, она понравится маме. Расскажи мне еще о ваших проделках, — попросил Томас Хадсон.

— Мы вытворяли разные штуки на поездах. Там лучше всего получается. Наверное, из-за публики. Им ведь больше нечем заняться. И деваться некуда.

Томас Хадсон услышал в соседней комнате голос Роджера и стал собирать, мыть и складывать рабочие принадлежности. Вошел Том-младший со словами:

— Как дела, папа? Работа идет хорошо? Можно взглянуть?

Томас Хадсон показал сыну этюды, и тот сказал:

— Мне нравятся оба.

— А какой больше? — спросил Дэвид.

— Оба хороши, — ответил Том-младший. Томас Хадсон видел, что сын торопится и его мысли заняты другим.

— А что у вас получилось? — спросил Дэвид.

— Все отлично, — сказал Том-младший. — Если все пойдет по плану, будет большой успех. Клиенты с яхты там, и мы уже начали работать. С мистером Бобби и констеблем мы договорились еще до прихода посетителей. Пока мы изображали, что мистер Дэвис в стельку пьян, а я его пытаюсь образумить.

— Вы не переусердствовали?

— Нет, что ты! Видел бы ты мистера Дэвиса! Он пьянел с каждым глотком, но еле заметно.

— А что он пил?

— Чай. Бобби влил его в бутылку из-под рома. Он приготовил такую же из-под джина для Энди.

— Как же ты пытался образумить мистера Дэвиса?

— Я будто умолял его не пить. Так, чтобы меня не слышали. Мистер Бобби тоже участвует в розыгрыше, но только он пьет по-настоящему.

— Тогда нам лучше поторопиться, — сказал Дэвид. — Пока мистер Бобби не перебрал. А как себя чувствует мистер Дэвис?