Молли наклонилась ко мне и чокнулась.

— За выздоровление, — прибавила она, указывая на мое плечо.

— И за выздоровление.

Мы оба сделали по глотку. Я осознавал, насколько близко мы сидим друг к другу. Если я слегка подвину колено влево, то коснусь ее колена. Как она тогда себя поведет? Я не хотел пока рисковать, но эта мысль была уж слишком заманчивой. Я отклонился чуть назад, чтобы заглянуть под стол. Она сидела, закинув ногу на ногу. Колени были повернуты в мою сторону. Я снова взглянул ей в лицо.

— Иногда я подумывала о том, чтобы уйти из «Торрингтон Медиа», — глядя на воды бухты, тихо произнесла она, — не сейчас, но, быть может, когда-то…

— Это будет храбрым поступком.

— Только не храбрым, прошу тебя… Когда молодая особа, имеющая собственный трастовый фонд, бросает тепленькое местечко в семейном бизнесе, чтобы слоняться без дела и запоем смотреть все серии «Холостяка»[7], — это не храбрость.

— Шаг в неизвестность.

— Храбрым этот поступок можно назвать лишь в том случае, если у тебя нет страховки, а у меня этих страховок целых три! У меня есть акции «Торрингтон Медиа». Ко мне отошла доля Деклана в «Торрингтон Медиа». И у меня есть трастовый фонд. Мне вообще здесь не место.

— Да уж, — с иронией произнес я. — Ну, если ты воспринимаешь это таким образом, то да, ничего храброго в этом нет, и я не понимаю, зачем было зря тратить столько сил и времени…

Рассмеявшись, Молли слегка ткнула меня локтем.

— Ты совсем не представляешь, чем будешь дальше заниматься? — спросил я.

— Я хочу сделать что-то в память о Деклане, — сказала она, — точно не знаю что, но это будет первое, чем я займусь. Я должна чем-то почтить его память… — взгляд ее остановился на моих татуировках, — чтобы другие помнили его таким человеком, каким он был. Я вот пытаюсь придумать, что бы сделать для него такого… Может, после этого я смогу начать новую жизнь.

Молли опять улыбнулась, медленно отпила из своего бокала и снова обернулась к воде. Я наблюдал за тем, как ее губы коснулись стекла и как, сглотнув, она их облизала. Когда Молли поставила бокал на стол, я вдруг осознал непристойность своего подсматривания и покраснел. Мое желание наблюдать за тем, как она двигается, было чисто инстинктивным. Меня поразило, насколько сексуально она выглядела даже в самом невинном жесте. А еще меня удивило, как быстро из моих мыслей выпала ее обеспокоенность в связи с ее горем. Я одернул себя, перевел дыхание и попытался сосредоточиться на разговоре.

— А когда ты вернешься на работу, то опять полетишь в Ливию? — вдруг спросила Молли.

— Да, — мой голос вдруг показался мне необычайно хриплым, и я откашлялся. — Мы должны вернуться, чтобы закончить то, что начали.

— Мы?

— Я работаю в связке с одним фотожурналистом. Его зовут Брэд Норс. Большую часть работы за последние годы мы проделали вместе. Пулитцеровскую премию нам тоже присудили на двоих.

— А что за статья, заслужившая награду? Я помню, что видела тебя по телевизору, но подробностей не припоминаю.

— Эта награда за несколько статей о последствиях войны, сказавшихся на судьбах четырех семей в Ираке.

— Я хотела бы их прочесть. Интересно, должно быть, — сказала Молли.

— Ну, мы сделали свою работу на отлично.

Я попытался пошутить, но был удивлен, когда Молли разразилась звонким смехом так, словно я и впрямь сказал что-то забавное. Я видел, что несколько человек возле нас оглянулись на нее. Смех был неудержимым, неприлично громким, какой обычно свойствен подростку.

Молли немного повернулась на своем месте и, взглянув мне в лицо, спросила:

— Что вдохновило тебя на написание тех статей?

— Все началось с нескольких снимков Брэда. Там изображены были дети, играющие на руинах Фаллуджи, в то время когда вокруг идет война. Брэд тогда думал о своем сыне, который остался дома. Иногда так бывает — ты ведешь две жизни. Одна жизнь проживается на адреналине, ты живешь, как на поле боя. Другая — вполне обыденная, «что-то купить да постирать», как говорится. Этой жизнью человек живет дома. В случае с Брэдом и этими иракскими детьми ты наблюдаешь между этими двумя жизнями хрупкую связь, которая только подчеркивает чудовищную между ними разницу. Получились по-настоящему хорошие статьи, так как нам удалось достучаться до читателя.

— Я только что поняла, что именно хочу делать в жизни, — вдруг заявила Молли.

— Если ты о военной журналистике, то Лейт, уверен, обязательно после этого выследит меня и убьет.

— Нет, — она вновь рассмеялась. — Я предпочитаю в своих зарубежных поездках останавливаться в мирных странах в пятизвездочных отелях. Спасибо, но нет, Лео, такого мне не нужно. Меня очень впечатлило то, как ты рассказываешь о том, чем занимаешься. Чувствуется, что тебе это по-настоящему по душе. Именно так люди говорят о своих любимых и о детях. Я прочувствовала в твоих словах гордость, любовь и получила от этого настоящий драйв.

— Я бы не смог прекратить этим заниматься, даже если бы захотел, — согласился я. — Это не просто работа, это мое призвание.

— Да, конечно! — воскликнула Молли с таким энтузиазмом, что головы окружающих в очередной раз повернулись в нашу сторону.

Хотелось бы мне знать, что они думают, видя меня, сидящего рядом с ней. Мы сидим довольно близко друг от друга за столиком с видом на воду, разговариваем, пьем, глядим друг на друга. Бар — из модных. Могут ли окружающие подумать, что мы — на свидании? Такое предположение мне очень понравилась. Молодой мужчина в костюме, сидевший за столиком позади Молли, развернулся, когда она воскликнула. Взгляд его задержался на Молли. Я смотрел на мужчину до тех пор, пока не поймал его взгляд. При этом мой взгляд стал жестким — и молодой человек отвернулся.

Я не имел никаких прав на Молли, но даже в этом случае он не смел пялиться на нее, пока я сижу рядом с ней.

— Именно этого мне не хватает, — продолжала болтать Молли, явно не имея понятия о борьбе в гляделки, происходящей у нее за спиной. — Мне нужно призвание. Что заставило тебя понять, что ты хочешь стать журналистом?

Наклонив голову в сторону, она посмотрела на меня. А я смотрел на нее, чувствуя, как утопаю в глубине пристально глядевших на меня ее голубых, словно морская вода, глаз. Молли приподняла брови, улыбка скользнула по ее губам.

— Я никуда не тороплюсь. Тебе сегодня еще куда-нибудь нужно?

Я вдруг понял, что нигде, кроме этого места, сейчас быть не хочу. Это меня порядком удивило.

— Я видел интервью по телевизору времен первой войны в Ираке. У подростка застрелили мать прямо на его глазах. Моя мама очень многое для меня значит, поэтому этот сюжет потряс меня. Я не мог себе представить, что такое происходит в мире. Многое после сюжета увиделось мне в другом свете. Я тогда смотрел на мужчину, берущего у подростка интервью, как на героя. Он пошел на войну для того, чтобы этот паренек смог рассказать на камеру свою историю. Ну, — я пожал плечами, — вот и все…

— А почему ты работаешь не на телевидении, а печатаешься в прессе?

— Выбор был несложным. Я хотел брать интервью так, как никто не делал до меня, по-своему. Я не хотел, чтобы за мной кто-то наблюдал при этом. Иногда меня просят сделать что-нибудь для телевидения, в основном, дать комментарий последним событиям в зоне конфликта, но мне такая работа не по душе. Я предпочитаю, когда у меня в запасе есть время на работу со словами, чтобы четче выразить свои мысли.

— И то верно, — глубоко вздохнув, произнесла она. — Мне самой не помешало бы такое вот озарение.

— Не думаю, что можно просто взять и купить мысли в магазине, — усмехнулся я.

— Лео, — несколько снисходительно улыбнулась девушка. — Меня зовут Молли Торрингтон, и я из тех, кто заставляет колесики вертеться.

— Я ни на секунду не посмел усомниться в том, что ты необыкновенный человек, — заверил я ее. — Мне нравится твое отношение к жизни. Надеюсь, все у тебя получится.

Признаюсь, мне чертовски нравилась ее самоуверенность.