Сама хозяйка, дама средних лет, лежала на полу. На первый взгляд, ее ударили по голове. Доктор Милц скажет точнее.

Пока городовые под руководством Коробейникова занимались подробным обыском, я ходил по дому и пытался составить для себя первичную картину преступления. Внезапно дверь комнаты отворилась, и в сопровождении городового, оставленного караулить входную дверь, вошла Анна Викторовна Миронова. Необычно медленно для себя вошла, будто с опаской. Выглядела она расстроенной до крайности.

— Анна Викторовна! — подошел я к ней. — Вы как здесь оказались?

— Это я позвала городовых, — сдавленным голосом ответила Анна.

— Как Вы узнали, что здесь произошло? — задал я ей обычный вопрос, машинально ожидая привычного ответа насчет приведших ее духов.

Но сегодня все оказалось проще и банальнее. И, глядя в ее бледное, совершенно расстроенное лицо, в глаза, полные сдерживаемых слез, я поймал себя на мысли, что лучше бы это были духи. Тогда она хотя бы знала, чего ожидать, и не испугалась бы так сильно.

— Я… Я пришла к Надежде Дмитриевне, — сказала Анна, борясь со слезами. — Она… Она прекрасно английским владела. Мы… Она помогала мне с одним переводом…

— Антон Андреич! — я заметил, что мой помощник бросил обыск и стоит рядом, прислушиваясь. — Делом займитесь!

Он отошел, сочувственно оглядываясь на Анну.

— Помогала мне с переводами… — продолжала Анна Викторовна, с трудом собираясь с мыслями. — Вот и сегодня… Я, когда… когда подходила, смотрю, дверь немного приоткрыта. Странно. И собака, Муха, лает как-то нехорошо. И я захожу, а она лежит!

— А где Вы были все это время? — спросил я.

— Я… Я убежала. Испугалась, — слезинка сорвалась все-таки, покатилась по щеке. — Побежала за помощью.

Я никак не мог ее утешить сейчас. Не мог обнять, успокоить, утереть слезы. Единственное, что мне было доступно, это говорить, как можно более спокойным тоном, передавая ей свою уверенность, напоминая, что я здесь и спокоен, а значит, ей нечего бояться.

— Я здесь уже около сорока минут, — сказал я ей. — Следовательно, Вы отсутствовали около часа.

— Да? — удивилась она. — Я не знаю. Я не заметила!

Оглянулась вокруг, видимо, машинально разыскивая часы. Наткнулась взглядом на тело, вздрогнула.

Я обнял ее за плечи, увел в другую комнату, подальше от трупа, и усадил на диван. Анна все еще дрожала.

— Я брала у нее уроки английского, — рассказывала она мне. — Она блестяще языком владела. Давно это было, года два назад. Мы с тех пор с ней сохранили хорошие отношения. Я продолжала к ней обращаться, она помогала мне с переводами.

— Хорошо, — прервал я рассказ о прошлом, возвращаясь к настоящему. — Вы пришли в дом и увидели тело…

— Нет! — перебила меня Анна, глотая слезы. — Она не была еще тогда телом! Я… Я зашла, она еще жива была, дышала.

— Она что-то Вам говорила? — спросил я ее.

— Нет. Я попыталась ее поднять, но ничего не получилось. И… Здесь в доме кто-то был!

— Кто? — не понял я.

— Ну, я не знаю! Здесь темно было! — вспоминая о пережитом страхе, Анна вновь взволновалась. — Я просто услышала шаги такие тихие-тихие, здесь где-то! В соседней комнате!

Господи, она застала в доме убийцу! Видимо, по случайности, Анна пришла совсем сразу после нападения. И убийца еще был в доме. Какое счастье, что она испугалась и убежала. А не стала его ловить, по своему обыкновению.

— Вот, Яков Платоныч, — прервала мои размышления Анна Викторовна, подавая мне какую-то тетрадь в синей обложке, — вот это выпало, когда я поднимала. На груди у нее было, под платком.

— И вы унесли это с собой? — удивился я, гадая, зачем ей пришло это в голову. — Опрометчиво это. Все-таки улика.

Я сказал это скорее машинально. Но Анна расстроилась из-за моей строгости, даже слезы вновь появились на глазах.

— Яков Платоныч! — сказала она, оправдываясь. — Но я же не… Я просто испугалась!

Я кивнул головой, сжал успокаивающе ее руку. Анна, похоже, приняла мои молчаливые извинения и продолжила, указывая на тетрадь:

— Это ребенок писал.

Я пролистал тетрадь. Аккуратным детским почерком ней были выписаны стихи. На английском языке.

— Я вижу, — ответил я Анне Викторовне. И продолжил: — Вы идите домой.

Увидев, что она хочет мне возразить, я добавил:

— Идите, идите! Завтра утром приходите в управление, поговорим.

Анна, поддерживаемая мной под локоть, уже пошла к двери, но внезапно остановилась.

— Дайте мне эту тетрадь! — попросила она.

— Нет, — отказал я. — А зачем?

— Пожалуйста! — Анна просительно сложила руки, глядя на меня умоляюще. — На одну ночь. Тексты посмотреть.

Все, можно больше не переживать. Барышня Миронова оправилась от испуга, и ее любопытство вновь при ней.

— Но Вы же знаете, — ответил я строго, — что это не по правилам.

Как известно, правила не для Анны Викторовны Мироновой. И она тут же придумала, как их обойти.

— Яков Платоныч, — спросила она, заглядывая мне в глаза, — я знаю, что Вы прекрасно владеете немецким. А как у Вас с английским?

— Не блестяще, — вынужден был признать я.

— Дайте мне ее на перевод! — Анна смотрела на меня умоляюще. — Пожалуйста! Утром я Вам ее верну.

Никто не может устоять, когда такие глаза смотрят с таким выражением. И, кстати, перевод мне и в самом деле не помешал бы.

— Только на одну ночь, — я отдал ей тетрадь. Анна тут же спрятала ее под пальто.

— Я понимаю, Вам тяжко пришлось, — сказал я ей, провожая к двери. — Вы уже постарайтесь об этом не думать, — и приказал городовому, стоявшему у дверей: -Проводите Анну Викторовну домой на нашем экипаже.

— Слушаюсь! — с готовностью отозвался тот, распахивая перед ней дверь и помогая сойти с крыльца.

Они все были рады оказать ей услугу, мои приказы здесь не требовались. Я смотрел, как городовой бережно помогает ей сесть в экипаж, и думал, что мне было бы гораздо спокойнее, если бы я проводил ее сам. И гораздо приятнее.

Но у меня, к сожалению, было дело. И отвлекаться я не мог. Поэтому я проводил взглядом отъехавшую коляску и вернулся в дом.

Едва я зашел, как меня окликнул Коробейников:

— Яков Платоныч! Прошу сюда! — позвал он меня. — След! — он показал мне отчетливый след башмака на подоконнике, — То есть, смею предположить, — доложил Антон Андреич, — что преступник ушел через окно! И улика! — он указал на лежащую на подоконнике серебряную ложечку. — Более того! — продолжил делиться со мной своими открытиями Коробейников, — Я тут кое-что обнаружил! — и он пошел вглубь дома.

А я заглянул в ящик буфета, где обычно хранили столовое серебро. Ящик был пуст, разумеется.

— Ложки унес, подлец! — сообщил я Коробейникову. — В буфете все перерыто.

— Да Бог с ними, с ложками! — сказал Антон Андреич возбужденно. — Яков Платоныч, здесь дверь в подвал!

И он, вооружившись фонарем, стал спускаться, видимо, желая показать мне что-то любопытное.

Освещая себе путь, мы спустились в подвал. Он был неожиданно просторный и очень пыльный. Посреди стояло несколько бочек для засолки капусты с кирпичами для гнета, лежащими на них. На эти-то бочки и обратил мое внимание Коробейников. Потому что все бочки и камни были равномерно покрыты пылью. Но на одной оставалось чистое место, будто там тоже лежал камень, но его совсем недавно убрали.

А между прочим, орудием убийства Курочкиной был именно кусок кирпича. Его и бросили там, рядом с ней. И по форме пустого место было похоже, что взяли его именно с этой бочки.

— Да, похоже, здесь лежал тот самый кирпич, орудие убийства, — согласился я с Коробейниковым. — Снимок сделайте.

— Непременно, — отозвался Антон Андреич.

Я огляделся.

— Только не понимаю, — задумчиво сказал я, — убийца сначала спустился в подвал, взял кирпич, поднялся наверх и убил хозяйку?

— Да! Как-то слишком сложно! — прокомментировал мои слова Коробейников. — Может, он искал драгоценности?

— Ну какие драгоценности у старой девы! — остудил я полет фантазии своего помощника.