Я сел с экипаж, Кулагин уселся следом, забрав у заложника саквояж с бомбой. Городовой на козлах тряхнул вожжами. Мелькнуло за деревом бледное испуганное лицо Анны. Все, мы отъехали достаточно далеко, теперь ее не заденет в любом случае.

И в этот момент раздался выстрел.

— Гони! — крикнул я городовому на козлах, впрочем, он уже и сам все понял, погонял как мог. Лошади понеслись галопом. Снова выстрел, на этот раз не мимо, в коляску попало.

— Что, ослушались приказания? — сказал Кулагин с сарказмом.

Еще выстрел.

— Что за черт! Я же приказал не стрелять, — не смог я сдержаться.

Вернусь — уж разберусь, чья это самодеятельность.

— Могли бы и Вас задеть, — заметил Кулагин.

А то я этого не заметил. Палят в белый свет, как в копеечку, в надежде попасть, а куда — не важно. Если бы попали в саквояж…

Ладно, с этой стрельбой я позже разберусь. Все равно мы уже слишком далеко.

— Значит, брата Вы не убивали? — спросил я Андрея.

— Нет, — мотнул головой он.

— А какой же мотив они Вам приписывают?

— Ревность, — вздохнул Кулагин. — Будто я убил Матвея из-за того, что любил его жену.

Я посмотрел на него выжидающе, и он понял мой невысказанный вопрос.

— Да, я любил Веру, — сказал Андрей взволнованно. — Но я не убивал!

— Стой, — приказал он городовому внезапно. Видимо, решил, что пора уходить. — Я на Вас надеюсь, — сказал он, спрыгивая с подножки.

— Только помните о своем обещании! — крикнул я ему вслед. — Не вздумайте угрожать прокурору!

— Трогай, — велел я городовому.

Мне тоже было пора возвращаться. И разбираться с заваренной Кулагиным кашей. Что-то мне подсказывает, дело по сложности будет под стать сегодняшнему утру.

— Кто стрелял? — гневно спросил я, едва войдя в здание суда. — Я спрашиваю: кто стрелял?

— Сам в недоумении, — ответил мне Трегубов, вышедший мне навстречу. — Из наших никто не признается.

Похоже, он уже провел небольшое расследование по этому поводу. Что ж, это неплохо. Тем более, что по дисциплинарным расследованиям Николай Васильевич у нас специалист.

Но если это не какой-нибудь недоумок из городовых, то кто тогда?

— Нужно будет извлечь пулю из пролетки, — негромко, чтоб не услышал кто со стороны, сказал я полицмейстеру.

— Что хотел от Вас этот безумец? — спросил Трегубов.

— Не знаю, — ответил я ему. — Жаждет поквитаться с прокурором.

Эта информация уже общеизвестна, полагаю. А остальное я придержу пока.

— Месть за приговор? — сказал Николай Васильевич. — М-да…

— Кулагин ведь тогда не признал свою вину? — спросил я его.

— Сомневаетесь в его виновности, — догадался наш полицмейстер.

И радости у него эта догадка не вызвала. Как я и предполагал, Трегубов мне помогать не станет. А вполне возможно, попробует и помешать.

— Нужно найти этого каторжника! — строго произнес полицмейстер. — Если он действительно угрожает господину Персианову… А Вы хотите его отпустить?

— Я теперь головой отвечаю за нашего прокурора, — ответил я ему с раздражением.

— Не нужно отвечать! — сказал Трегубов с раздражением куда большим. — Нужно найти его и взять!

Краем глаза я увидел, как в комнату вошла Анна Викторовна и остановилась у двери, не желая мешать разговору. Боже, она все еще здесь? Я думал, она давно отправилась домой, утешать расстроенные дядюшкины нервы.

Господин Трегубов заметил, что я смотрю куда-то позади него и обернулся. Увидел Анну Викторовну, смутился почему-то и быстро вышел, велев мне его догонять.

— Вы все еще здесь? — спросил я Анну Викторовну подходя к ней.

Не было у меня сейчас сил на ссоры. Возбуждение от опасности отступало, оставляя за собой смертельную усталость, а отдохнуть мне будет некогда, это я точно понимал. Да и что толку что-то снова объяснять? Не слушает она моих объяснений, никогда не слушала. И всегда поступала и будет поступать так, как считает нужным. И когда-нибудь я не успею, но ей этого не объяснишь. Она просто не умеет бояться за себя. Обошлось в этот раз — и слава Богу. Живем пока.

— Дядя там у прокурора, успокаивает судебного секретаря, — зачем-то сообщила мне Анна Викторовна.

Надо будет зайти, поблагодарить Миронова за выдержку. Он молодец, на самом деле, отлично держался.

— Яков Платоныч, — сказала Анна, глядя на меня едва ли не с восхищением. — Вы… Я так рада, что все это закончилось!

Она прямо светилась от счастья. И смотрела на меня чуть ли не как на героя. Ну да, под дулом пистолета спас любимого дядюшку. Герой, надо думать. Только вот устал я, как собака. А отдохнуть некогда. Никакой я не герой, я просто делал свою работу. А она мне мешала делать ее спокойно.

— Все еще только начинается, — ответил я холодно и, обогнув Анну, пошел дальше.

Мне нужно работать, и очень-очень быстро. Потому что долгого времени мне не дадут, я это точно знаю. И тогда Андрей Кулагин погибнет. Так что я еще недогеройствовал, у меня еще есть неспасенные жизни. И болтать мне некогда.

Не успел я вернуться в управление, как в моем кабинете появились полицмейстер и прокурор. Начальство явилось в полном составе, в надежде, видимо, заставить меня отказаться от планов расследовать дело Кулагина. Запретить мне действовать вовсе они сейчас были бессильны, пока Андрей Кулагин в бегах. Открыто дело о захвате им заложников, и, пользуясь этим, я могу запрашивать любые материалы, в том числе и по делу, по которому он был осужден. И контролировать мои действия трудно. Значит, меня будут уговаривать. Ну и пугать тоже, разумеется. Даже весело от этой мысли становится. Пусть пугают! Чем сильнее угрозы, тем крепче моя уверенность, что в деле Кулагина что-то нечисто.

— Итак, осужденный сбежал с каторги и жаждет мести, — мрачно подвел итог утренним событиям Николай Васильевич.

— Случай вопиющий, господа, — отреагировал господин Персианов, — по городу гуляет беглый каторжник.

— У него претензии именно к Вам, — сказал я прокурору. — Скажите, может, между Вами и покойным городским головой были разногласия, а теперь его брат преследует Вас?

Прокурор едва не подавился чаем и посмотрел на меня в изумлении. Не мог поверить, что я его допрашиваю, видимо. То ли еще будет!

— Ну, положим, были разногласия, — ответил он. — Но не дело беглому каторжнику выдвигать обвинения против прокурора! До чего мы так дойдем?

— Да, это неслыханно, — произнес Трегубов, сверля меня взглядом.

— Я должен ознакомиться с делом, чтобы… — начал я.

Но полицмейстер меня решительно перебил:

— Яков Платоныч, я надеюсь, Вы не будете заново расследовать дело, у которого было уже судебное решение?

— Позвольте заметить, — вмешался Персианов, — я тоже не вижу никаких оснований для пересмотра дела лишь потому, что преступник считает приговор несправедливым.

— Где Вы видели каторжника, который был согласен с приговором, — вмешался помощник прокурора Изварин, до этого молча стоявший у стены.

Итак, они хотят не допустить меня к этому делу вовсе. Ладно, чуть притворимся. Не то, чтобы я думал, что мне поверят. Просто очень интересно, как отказывать будут, с какими аргументами.

— Мне нужно восстановить картину преступления, — сказал я, — чтобы понять, как мыслит осужденный.

— Ну, в этом, пожалуй, есть резон, — согласился Персианов неожиданно скоро.

— Когда у меня на допросе была вдова Кулагина, — заметил Изварин, — мне казалось, что и она боится своего деверя.

Вот значит как получается. Изварин не хочет, чтобы я копался в деле, видимо, боится, что я обнаружу там процессуальные нарушения. А Персианов не хочет привлекать ко всему внимание и явно надеется, что сможет остановить меня вовремя. Запомним.

— Со своей стороны могу только сказать, — заверил я прокурора, — что сделаю все, чтобы Вашей жизни не угрожала опасность.

Вот так, и не соврал даже!

— Целиком и полностью полагаюсь на Вас, — ответил мне Персианов.