— Послушайте, — заговорила Анна Викторовна взволнованно, подойдя ближе, — Вам срочно нужно провести обыск в доме Воеводина. Я почти уверена, что тело Тани Молчановой там.
— Вы что, узнали что-то новое? — спросил я ее.
— Да, — ответила Анна. — Я была в доме Воеводина. Татьяна там. И знаете, Сушков, он тоже как-то странно связан с этим делом, — добавила она. — Вы, кстати, знаете, что он уже умер?
— Да, знаю, — ответил я. — Но это по-прежнему не дает мне никаких оснований.
— Как? — удивилась она. — А смерть Воеводина — это что, тоже случайность?
— Странное падение с лестницы — это не доказательство убийства, — пояснил я предельно спокойно.
— Ну как же Вы не чувствуете, — вышла из себя Анна Викторовна, — что это все один большой клубок!
— Да чувствую я, чувствую, — успокоил я ее.
И снял с ее воротника маленький осенний листик, видимо, упавший с дерева и зацепившийся за кружево ее платья. Машинально снял, просто он меня раздражал безмерно, отвлекая внимание. Но буря эмоций, всколыхнувшихся во мне от этого жеста, показала, что до спокойствия мне еще очень далеко, что бы я там себе не говорил.
— Извините, — сказал я ей, — я тороплюсь.
И быстро пошел прочь. Сохранять внешнюю невозмутимость при разговоре я еще был способен. Но стоило мне коснуться лишь краешка кружева на ее воротничке, как все воспоминания, нежданные, непрошенные, нахлынули, снова погружая меня в отчаяние.
Анна, обнимающая меня, когда я вытащил ее из конюшни Молостовых. Ее руки, обхватившие мою шею, ее горячие слезы на моей щеке.
Мы стоим в зеркальном коридоре, обнявшись, и она прижимается ко мне и шепчет: «Живой».
Маленький пальчик, касающийся моих губ на кладбище: «А я все думаю о нашей истории».
Горячие губы, касающиеся моих губ на складе, и кровь течет по виску.
Теплые полуоткрытые губы, мягкий локон под моими пальцами: «Вы нужны всей вселенной».
Я остановился, поняв, что ушел достаточно далеко и меня нельзя увидеть, оперся на первую попавшую стену и постарался выровнять дыхание. Хватит. Хватит уже! Я должен это пережить, чего бы мне это не стоило. И я не могу терять самообладание каждый раз, когда оказываюсь поблизости от нее. Я владею собой, и силы воли у меня хватит.
Дыхание постепенно выровнялось, и сердце стало стучать почти в нормальном темпе. Только вот болело сильно, но с этим я смогу жить.
Когда я вернулся в управление, Коробейников допрашивал протрезвевшего подпоручика. Благодаря пуле, лежащей в моем кармане, я уже знал, что Замятин Сушкова не убивал, а судя по тому, что донеслось до меня сейчас, мог оказаться и свидетелем.
— Кто-то еще стрелял, — говорил подпоручик Антону Андреичу. — Я слышал один выстрел.
— Значит, выстрел слышали, — уточнил мой помощник.
— Ну да, был, — подтвердил Замятин. — Из охотничьего ружья. Я еще подумал, кто это в городе охоту устроил. Ну и вышел за ворота, взглянуть.
— Дальше, — поощрил его Антон Андреич.
— Ну, молодой парень из кустов вышел, — продолжил подпоручик, — как раз напротив моего дома. Одет чисто, вроде как приказчик. Ну, а в руках у него была такая, ну, вроде как сумка, что ли.
— Опознать его сможете? — спросил я Замятина.
— Дак, если увижу, может и опознаю, — ответил он. Ваше благородие, простите меня за вчерашнее, — сказал мне подпоручик с раскаянием. — Вечером-то меня уж трогать не надо. А так я человек мирный.
— Стрельбу во дворе прекращайте, мирный человек, — сказал я ему строго. — Свободны.
— Сушкова, думаю, его жена убила, — сказал я Коробейникову, когда Замятин, не помня себя от радости, вышел за дверь. — Время ухода ее из больницы совпадает со временем смерти.
— А что говорит доктор Милц? — поинтересовался Антон Андреич.
— Да ничего он не говорит, — ответил я с досадой. — Говорит, что никаких признаков насилия нет. Ну, а много ли Сушкову надо было? Надави на рану, сдвинь немного пулю — и все.
— Но ей зачем это? — спросил Коробейников задумчиво.
— Везите ее сюда, — велел я, — здесь и спросим.
Перед уходом я еще попросил Коробейникова вызвать ко мне дежурного.
— Да, Яков Платоныч, — вытянулся Евграшин, войдя в кабинет.
— Проверь, — велел ему я, — если по старым делам проходили накладные усы, парики, бороды, неси их сюда в кабинет, и дела, по которым они проходили, тоже.
Нужно было отработать единственную улику, найденную мной в комнате пропавшей Элис Лоуренс. Я чувствовал, что это ниточка, которая сможет привести меня к ней вернее даже, чем записка из солдатика.
Спустя краткое время, не успел я толком рассортировать материалы, которые принес мне Евграшин, вернулся Коробейников, доставивший, как и было приказано, жену Сушкова. Я ее еще не видел, но с первого взгляда понял, что справиться с ней будет ой как не просто. Лицо ее, с тонкими, плотно сомкнутыми губами, являло собой образец упрямства и хладнокровия, а в глаза выдавали натуру хитрую, не чуждую жадности и подлости. Даже если бы я не подозревал ее в шантаже и убийстве мужа, впечатление все равно было бы отталкивающим.
— Да как Вам такое в голову пришло? — возмущалась она моим вопросом, не она ли убила мужа.
— Время смерти Вашего мужа совпадает со временем Вашего ухода из больницы, — сообщил я ей.
— Я не запомнила, во сколько ушла, — сказала она.
— Зато мы запомнили, — ответил я. — Вы ушли в половину первого ночи, дежурная сестра запомнила. Примерно в это же время и умер Ваш муж.
— Примерно! — зацепилась она за мое слово. — Когда я уходила, он был жив. Он спал. Я побоялась его разбудить. Я не знала, что мне нужно…
— Вы задержаны, — перебил я ее, — по подозрению в убийстве. Евграшин! Проводите в камеру. А Вы посидите, подумайте, — сказал я Сушковой.
Евграшин увел безутешную вдову. Кстати сказать, она уже не выглядела упрямой, скорее, сильно напуганной. Так что можно было ожидать, что пребывание в камере сделает ее разговорчивее.
Я же вернулся к парикам и бородам, перебирая одно дело за другим, в надежде найти сходство и понять, каким именно мастером был изготовлен тот клочок, который я нашел в ванной Элис. Эта кропотливая работа поглотила все мое внимание, и я не заметил ни того, как ушел домой Коробейников, ни того, что уже давно стемнело. Очнулся я внезапно, от острого ощущения того, что кто-то стоит у меня за спиной. Осторожно положив лупу и очередной парик, чтобы освободить руки, я резко повернулся. Анна Викторовна, стоявшая в полуметре от меня, отшатнулась от этого моего движения.
— Анна Викторовна, — удивленно произнес я, поднимаясь. — Я рад, что Вы зашли.
— В самом деле? — спросила она неуверенно, будто не ожидала услышать подобного.
А я действительно был рад ей. Будто колесо времени повернулось вспять, и она снова пришла ко мне в кабинет, по обыкновению без стука и незваной. И как всегда, у меня потеплело на душе, потому что я знал: то, что она проходит вот так, без церемоний, означает, что она доверяет мне.
— Рад Вас видеть, — сказал я, любуясь ею.
— Почему? — спросила Анна.
— Без причины, — ответил я ей, — я всегда рад Вас видеть.
— Вы что, выпили? — спросила Анна Викторовна встревожено.
— Нет, — усмехнулся я. — Но неплохая идея. К тому же, время позволяет.
Если я сейчас выпью немного, может быть, боль не вернется? И все будет как сейчас, тепло и мирно?
— Вы присаживайтесь, — пригласил я ее, доставая из сейфа коньяк и стопку. — Вам не предлагаю, все равно откажетесь.
Анна посмотрела на меня и улыбнулась несмело. Кажется, ей тоже нравилось, что все спокойно, все как раньше.
— Вы, наверное, по делу, — сказал я, устраиваясь в своем кресле с рюмкой в руке. — Я слушаю Вас.
— Да, — кивнула Анна Викторовна, будто с трудом вспоминая, зачем ко мне пришла. — Обыск в доме Воеводина. Он просто необходим. Потому что я точно знаю, что тело девушки там.
— Завтра я получу разрешение у прокурора, — согласился я.
И что я днем ей об этом не сказал? Просто так ведь не сказал, из упрямства. Чтобы не выходило так, будто я действую по ее указке. А на самом деле, смерть Воеводина дала мне формальное право запросить ордер на обыск.
