Мог бы. Сейчас уже не может.
Его отец не любит его. Его отец настаивал на аборте.
— Я лишь хотел, как лучше. Хотел продолжить наш славный род, хотел, чтобы ты был счастлив… Но ты вновь решил все сделать по-своему. Жалкий, ничтожный уродец. — его папа спокойно споласкивает кружку. Локи слышит, как его собственные слезы капают на пол, но не чувствует их. Кажется еще миг и он упадет прямо здесь, на подогнувшихся ногах. Глаза подводят. — Я ведь тебе и альфу нормального нашел, и к диетам тебя приучил, и к послушанию… А что сделал ты? Что сделал ты для всего этого?
— Я… Я же…
Слов нет. Слова закончились. Его губы трясутся, его пальцы дергаются, раз за разом слабо пытаясь ухватить воздух. Папа разворачивается, все еще держит кружку, и в его глазах так много скорби и ненависти. Так много отвращения.
Будто бы он, Локи, сделал что-то ужасное. Будто бы и вправду убил кого-то, а затем умер и сам, оставив все проблемы на родителя.
— Что «ты», убогое создание?! Да ты бы без меня и дня не выдержал! — он поднимает руку резко, а затем швыряет в стену рядом с ним чашкой. Локи отшатывается, но слишком медленно. Осколок распарывает ему плечо, но все же не сильно. А папа беснуется, вскидывается, срываясь на крик: — Ты жалкий и слабый! Маленький придурок, который только и знает, что сидеть, да книги читать! Если бы не я, на тебя бы ни один альфа не посмотрел! Ты уродец, ты ничтожество! Думаешь, ты хоть кому-то нужен?! Да этот твой альфа трахнет тебя, а через полчаса выкинет взашей! И куда ты тогда пойдешь, а?! Придешь ко мне и начнешь плакаться, сука?! — он делает шаг, а затем срывается. Идет в его сторону уверено, жестко. Локи отступает, ошарашенно отшатывается. Внутри все скукоживается от боли. Он не может не то что ответить, даже подумать о таком не может. Выходят в коридор. — Я и на порог тебя не пущу! Ублюдок, мерзкая продажная подстилка! Что он тебе пообещал, а?! Что это будет весело, позлить твоего бедного папочку?! Или, что он будет любить тебя до конца жизни?! — он уже тут. В шаге от омеги. Локи смотрит лишь в переполненные ненавистью глаза, но чувствует, что сейчас случится что-то еще. Так просто он не отделается. Папа срывает связки, сжимает руки в кулаки. — Ты ему нахрен не сдался! Ты никому не нужен, понимаешь ты это или нет?! Если в тебе нет красоты и послушания, на тебя никто не позарится! Будешь продажной шавкой, что спит в коробке, да работает по ночам на шоссе! Тварь!
Он заносит/вскидывает руку.
И Локи зажмуривается. Он втягивает голову в плечи, готовый принять это. Теперь он понимает, что заслужил. Теперь понимает, что должен папе до конца жизни за все его страдания.
Но тот так и не ударяет. Следом звучит глубокий, спокойный голос:
— Иди в свою комнату, малыш.
Локи распахивает влажные, слипшиеся веки и видит отца. Тот, как и всегда в строгом костюме тройке и с упрямо сжатыми губами, удерживает папу за руку и даже не смотрит на него. Его взгляд, объятый печалью и лаской, смотрит лишь на его сына-омегу.
Локи сглатывает, сорвано кивает, но не срывается на бег. Ноги ватные, сказать ему нечего. Он добредает до лестницы, хватается за поручень, на нижних ступеньках чуть не падает.
Он теряется в том моменте, пока волочит тело до нужной/единственной двери третьего этажа. Он приходит в себя лишь в своей комнате. Закрывает дверь, запирает дверь, приваливается к двери. Внутри все так же, как и было всегда: кровать с балдахином, встроенная вглубь стены гардеробная, книжный шкаф, окно… Никаких следов крушения или чьей-то истерики.
Омега осматривается, сквозь слезы и собственные всхлипы, а затем съезжает вниз, на пол. Подтягивает колени к груди.
Внутри больно и колко. Его папа его не любит. И никогда не любил. Вначале думал, что делает как лучше, но когда понял, что променял мужа-альфу на слабого, болезного сына-омегу, похоже, возненавидел. Хотел вернуть назад, возможно, даже хотел убить, но ведь есть родословная, которую кто-то должен был продолжить и…
У него могли бы быть братья. Старшие братики-альфы, старшие братики-беты, старшие братики-омеги. Тогда ему, возможно, и не было бы так одиноко. Он бы знал, у кого просить совета, а у кого, помощи. Он бы чувствовал себя защищенным.
Но они все мертвы. Мертворожденны. Их нет, их не было, их не будет.
Его папа его не любит.
Локи зажимает рот ладонью жестко и давится хрипами. Грудная клетка ходит ходуном, ему холодно, больно и плохо. Кажется вот-вот и вырвет. Из-за слез ничего не видно, но что ж ему видеть-то?! Он — никому не нужная обуза, что только что предал своих родителей/попечителей/кормителей. Он хотел бы вскинуться, да закричать о собственных горестях, но… Слов не осталось. И мыслей тоже.
В нем не осталось ничего кроме боли. И он хотел бы крушить, ломать, биться в истерике, но… Папа отучил его от этого давным-давно. Папа научил его многому.
Он научил его быть вежливым и покладистым, научил его шить, вязать, убирать и готовить. Он научил его, что не нужно ни при каких обстоятельствах с альфой спорить.
Локи поднимается, а секунду спустя в дверь раздается истеричный стук его папочки. Локи вытаскивает из-под кровати большую спортивную сумку, которую нашел еще давно в той части чердака, что завалена всяким хламом, а затем открывает дверцы своего шкафа. Он скидывает на дно лишь свои самые любимые вещи, он заполняет сумку до верху тетрадями, книгами и документами.
♦♦♦
Он слышит крик, но всего лишь выходит из машины. Обходит ее вокруг, приоткрывает пассажирскую дверь, желая чуть проветрить салон. Как и обещал, Тор ждет пока истечет полчаса или же пока не раздастся первый крик его омеги. Только вот тот так и не кричит. Зато кричит один из его родителей. Очень уж громко.
Ему удаётся расслышать некоторые слова, и от этого руки комкаются в кулаках, а челюсти стискиваются. Оперевшись о капот, альфа лениво, хоть и немного напряженно рассматривает дом.
В нем нет сомнений, нет злых намерений и нет желания навредить. Иногда, когда Локи нет рядом, ему бывает чудится его запах. Тонкий аромат полевых цветов, солнца и папиного молока.
Локи пахнет совсем не так, как должен. И Тор знает об этом.
Он не тревожится и не морочит себе голову. Он нашел второго истинного, он больше не собирается терять его.
Он все еще помнит, что Джи пах темными соляными пещерами и прохладной лунной ночью. Он, конечно же, понимает, что это — странная, непонятная магия: у его омег совершенно противоположные запахи.
Ведь Локи, его сильный, красивый детка, намного лучше вписывает в атмосферу безоблачной, лунной ночи, а Джи… Джи все еще живет в его сердце ярким лучиком солнца.
Это уже давно не пугает его. Уже даже почти не гложет/тревожит его истрепанную душу. Он любит первого омегу, любит и второго. Он не сомневается, так же, как и всегда доверяя инстинктам и одновременно контролируя их.
Неожиданно крик затихает, и это заставляет насторожиться. Тор настораживается. Но все же в неведении остается не слишком уж долго. На крыльцо выходит высокий, подтянутый альфа.
С первого взгляда понятно, что он — отец Локи. И черты, и осанка, и даже, частично, взгляд. Тор не подбирается, не срывается с места, чтобы вылизать его ноги или уверить в своей безграничной любви к своему омеге. Он видит, что альфа замечает его, вытаскивая пачку сигарет, он видит, как его острый взгляд буквально сканирует от макушки до пяток.
Так и не закурив, альфа направляется в его сторону. Вот теперь Тор встает ровно, прячет руку в переднем кармане толстовки и вздыхает. На его лице нет агрессии или злобы, оно спокойное, расслабленное.
— Так ты тот самый виновник всей этой шумихи? — четко и по существу. Они друг другу даже никто, чтобы хотя бы поздороваться, и Тору определенно нравится, как обстоятельно альфа подходит к делу. Кивнув, он отвечает:
— Да. Я — истинный вашего сына. — коротко и ясно. Отец Локи кивает, все же закуривая. Он начинает спрашивать спокойно, без какого-либо намека на проявление агрессии, и Тор отвечает честно. Смысла в прятках и догонялках нет, и искать его там нечего.
