Это радует, ведь омега уже чувствует себя уставшим. Глаза саднят, голова кажется тяжелой и изредка простреливает болью. Хорошо еще, что он лишь плачет по пустякам, а не истерит, то рыдая, то смеясь без поводов.

Смотря, как Тор оплачивает счет частной клиники, Локи вздыхает. Денег у него теперь нет, папа еще вчера вечером сменил пароль банковского счета и закрыл ему доступ. Снять наличными омега, конечно же, не догадался/не додумался/не вспомнил, думая лишь о своем новом, восхитительном альфе.

— Я все верну… — он немного тихий и поникший, когда они выходят на улицу. Дело не в уже выпитых таблетках, но в состоянии на грани слез. Тор идет рядом и лишь фыркает, говоря:

— Натурой?

Локи даже огрызнуться не может. Тихо фыркает тоже, облегченно вздыхает. Теперь их путь лежит к его дому за вещами, да важными документами, типа паспорта, страховки, свидетельства о рождении… Еще, конечно же, за книгами, но это уже не так важно.

Для начало нужно хотя бы попасть на порог. Для начала нужно хотя бы дойти до собственной комнаты.

Пока едут почти не разговаривают. Навигатор изредка рекомендует лучшее направление, разрывая полотно тишины. Им обоим хорошо и спокойно, им обоим уютно. Тор не колышется/не колыхается, он словно каменная статуя остается стойким и постоянным. Локи хочет, чтобы постоянным альфа был не только в этот момент, но и всегда. Локи хочет, чтобы в этом мире, — где каждый второй готов пнуть омегу на землю, а затем использовать его, — у него все же был альфа, за которого он смог бы держаться. Благодаря которому поднялся бы не смотря ни на что.

Он не знает, получится все или нет. Не знает, как все сложится уже завтра. Сегодня для него главное — пережить возвращение домой. Сегодня для него главное — в итоге выбраться из этого дома целым.

Тор паркуется у подъездной дорожки просто потому, что прятаться нет никакого смысла. Локи в любом случае будет заходить через входную дверь. Да, он мог бы забраться и через окно, но если бы то было открыто. В связи с его несколько суточным отсутствием, это было маловероятно.

— Я могу пойти с тобой. — альфа вытаскивает ключ из замка зажигания, поворачивается к нему, смотрит. Локи кусает нижнюю губу и медленно, чуть смущенно тянется к нему. Хватается пальцами за толстовку, склоняется, тянет на себя.

Ему нужна поддержка. Всегда, но прямо сейчас все же немного больше. Какого бы язвительного засранца он из себя не строил, он все же омега и он все же мягкий/пушистый/трепетный. И он верит/хочет верить, что Тору удастся его приручить.

Локи касается губами губ, целует не жадно, но комкано. Волнуется. Альфа целует в ответ, но все же успокаивает и притормаживает. Обводит кончиком языка его нижнюю губу, проскальзывает глубже. Не из желания углубить поцелуй, но из желания забраться туда, под кожу.

Тор целует его долго, не торопит/не торопится, не отпихивает, выгоняя. Его рука опускается на бедро, другая уже на шее.

«Эй, я все еще здесь и буду здесь, когда ты вернешься. Просто сделай это. Когда-нибудь в любом случае пришлось бы.»

Он не говорит ни слова. Целует в уголок губ, а затем и в щеку. Целует с такой нежностью, будто они — пожилая женатая пара.

Это неожиданно дарит омеге успокоение и контроль. Он больше не разваливается, не плачет. Невесомо улыбнувшись, шепчет:

— Если я не выйду через пол часа, можешь брать штурмом…

— Для тебя все, что угодно, детка.

Тор кивает невероятно серьезно, и это отдается теплом где-то под ребрами. Больше так ни слова и не сказав, омега выходит. Ноги кажутся каменными или желейными, но все же он идет. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Пытается взрастить внутри себя стойкость, но получается со скрипом.

Дом привычный и родной, но неожиданно кажется, что он не был там с десяток лет. Сколько всего случилось… Первый этаж, второй, следом чердак, принадлежащий лишь ему. Все это знакомо до боли и до боли же угнетает.

Локи знает, что так нельзя и это неправильно, Локи знает, что как бы ему не хотелось ненавидеть их, они все же всегда будут его родителями, но тут ему причинили так много боли… Его пытались перекроить не раз, целую сотню. Из него пытались вырастить глупого, надменного «мокрозадика».

Одним из признаков взрослости, по словам папы, всегда являлось уважение. Исходя из этого, даже если кто-то причинит тебе смертельную боль, тебе придется и дальше улыбаться ему, разговаривать с ним, общаться с ним нормально. Тебе нужно будет комкать эту боль внутри себя, зарывать ее глубоко-глубоко, а затем выказывать уважение, чтобы казаться взрослым.

И это неправильно. Никогда не сможет стать правильным, если взрослость определяется такими мерками, а не тем фактом, что ты умеешь держать язык за зубами и ясно осознаешь, что грубить — не выход.

Локи подходит к порогу. Локи понимает, что вот в таком мире, здесь и сейчас, у него никогда не получится стать социальным, взрослым и настоящим омегой.

Все эти устои и догматы не верны для него. Они не верны ни для кого, но почему-то складывается ощущение, что лишь он видит их неправильность. Их исковерканность. Их отвратительность.

На самом деле он не умеет жить так. Он может нацепить маску, спрятаться за ней и молча задыхаться там же, но жить так… Это не жизнь. Уж лучше он будет сидеть дома. Уж лучше он вообще не будет жить.

Почему каждому так важно оскорбить и унизить его? Не только его, каждого, кто может случайно попасться под руку?..

И зачем все это раболепство? К чему оно, если можно просто…быть обычным?.. Разве смысл не в том, чтобы просто быть собой и наслаждаться жизнью?

Тогда в чем же смысл?!

Он замирает всего на миг и не стучит. Он нажимает на ручку, открывает дверь. Он понимает, что любит и папу, и отца, но он не сможет жить здесь, не сможет жить так! Он совсем не хочет умирать в двадцать с хвостом, закинувшись таблетками и оставляя пол десятка детей на чьих-то руках.

Потому что это не жизнь. Где возможность выбора? Где возможность саморазвития? Где возможность мечтать и желать?

Он был рожден, чтобы стать ходячим инкубатором, но он рос и заботился о себе не ради этого. Он знает, что может быть полезен. И он полезен. Он может доказать это.

Разувшись в прихожей, омега медленно ступает по выложенному ламинатом полу. Проходя мимо кухни видит сидящего за ноутбуком папу. Тот уже смотрит на него, тот слышал, как он вошел.

Он не бросается на него с объятьями, не кричит, что рад его возвращению. Его губы скорбно, в отвращении искривлены, а в глазах… Злоба. Ненависть. Этот взгляд смешивает его, Локи, с грязью.

— Папа, я вернулся. — он поворачивается всем корпусом и сглатывает. Это будет не просто, он понимает, но все же он собирается хотя бы объясниться перед тем, как уйти. — И я… Я разорвал брачный договор. — с каждым словом ему будто бы сложнее сделать вдох. С каждым мгновением его сердцу будто бы сложнее обозначить еще один удар. — Я… Я встретил своего истинного.

В голосе тревожное оправдание и безнадежность. Он хватается пальцами за ткань джинсов, затем вспоминает, что у него сбрит висок и проколоты уши, а после вновь смотрит в глаза родителя.

Приговор. В его, папином, взгляде приговор, и он уже вынесен. Вот-вот его должны будут привести в действие.

— Как долго я заботился о тебе… Как долго обучал хитростям, настраивал на нужные мысли, обучал правильному питанию и поведению… Как много времени я потратил на тебя, бездарное, безмозглое создание. — ноутбук закрывается хлопком, Локи вздрагивает, а его папа поднимается. Подхватывает свою кружку, идет к раковине. — Твой отец так настаивал на аборте, шестом или седьмом по счету, но врач сказал, что это последняя возможность… Это был первый и единственный раз, когда я пошел против него, и это испортило всю мою жизнь. Ты все испортил.

Чай или кофе выплескиваются в раковину, а у омеги ком в горле встает от мысли, что от него хотели отказаться. От мыслей о всех тех братиках-альфах/бетах/омегах, которых он мог бы иметь.