- Таковы условия нашего ультиматума, господа. Обстрелять меня ни с берега, ни с моря, не повредив портовые сооружения или другие суда, как видите, просто невозможно. При выборе места для стоянки я постарался учесть такую возможность. Итак, сверим часы, как говорится! Сейчас семь сорок утра. Ровно в семь сорок через сутки я дам команду об открытии кингстонов. А пока прошу вас покинуть судно, ибо ваше присутствие на нем неприятно и мне, и всей остальной команде.
Шлюпки были еще совсем недалеко, как в немой тишине, наступившей на палубе, вдруг раздался громовой хохот Животовского. Он буквально закатывался, сгибаясь в три погибели и похлопывая при этом зачем-то себя по бокам.
- Вот это да, так уж да, Август Оттович! - наконец вымолвил он между двумя приступами смеха. - Вот это мы им дулю под самый нос сунули! Они, конечно же, нисколько не сомневаются, что мы свое слово сдержим. А вывести из строя порт - это же все равно, что ограбить саму казну великой поднебесной империи. Не сомневайтесь: теперь уж нас сами китайцы возьмут под свою защиту. Они всю береговую артиллерию на этого разбойника "Магнита" нацелят, а только нас с вами в обиду ему не дадут. Вот увидите - утром этого гада на рейде не будет видно!
Август Оттович усмехнулся и притворно строго сдвинул брови к переносице:
- Почему вы не в преисподней? - спросил он Животовского. - А ну, ступайте к себе немедленно! Сколько раз повторять приказание?
Утром "Магнита" на рейде не оказалось...
И только теперь Шмидт получил, наконец, возможность обстоятельно допросить задержанных китайцев-поджигателей. Он поступил очень просто: оставив двоих в качестве заложников, с третьим съехал на берег.
- Если не покажешь, где живет тот, кто вас нанял для поджога, - коротко пояснил он, - остальных расстреляем. Если вдруг от меня убежишь - с ними сделаем то же самое.
Китаец положил руку ко лбу и так низко наклонил голову, что стал виден кончик его засаленной жидкой косички.
На берегу он уверенно повел Шмидта по хорошо знакомой дороге к гостинице "Кантон". Остановился, указал рукой на окна второго этажа - то были окна Лавреньтева. Август Оттович брезгливо поморщился: он уже догадывался о том, что хлебосол и патриот Лаврентьев - вовсе не такой уж добрый дядюшка, как это казалось Грюнфильду. И вот оно - подтверждение.
Он подошел к дежурному портье, поинтересовался, дома ли господин Лаврентьев.
- Они уехали еще несколько дней назад, - ответил портье, почтительно поднявшись со стула. - И ничего о себе не оставили. Так что помочь вам, господин, ничем не могу.
И это для Шмидта не оказалось божьим откровением.
Он повернулся к дрожащему как осиновый лист китайцу, который продолжал стоять рядом:
- Ступай, брат! Ты, как видно, ни при чем, коли весь белый свет кишит подлецами. Улизнул твой хозяин, как только понял, что номер его не прорезал. Деньги вот только наши, обидно, прихватил... Иди, чего ты на меня уставился? А друзей твоих тоже отпустим, ты не волнуйся. Сегодня же и отпустим. Пусть судьями для вас совесть будет, коли ваши соотечественники ими быть не желают...
Оставшись один, Август Оттович устало побрел по набережной по тому самому маршруту, который определяется словами "куда глаза глядят". Мысли в голове его роились тяжелые, безрадостные. И, чтобы хоть немного развлечься и успокоиться, он не сразу сел в шлюпку, а остановился у причала, облокотясь о поручень.
Внизу под его ногами тихо плескалась вода. Почему-то подумалось: точно так же плещется она сейчас и во Владивостоке. Суждено ли им, покинувшим родные берега уже около года назад, снова увидеть их? Настроение у людей на судне упадническое. Сегодня утром, проходя вдоль левого борта, он заметил матроса, который подозрительно быстро отвернул от него лицо.
- Что с вами, Словецкий? - окликнул его Шмидт.
Тот повернулся, и, к немалому своему удивлению, капитан заметил на его глазах слезы.
- Да что это с вами? - растерянно переспросил август Оттович.
- Ничего, - виновато и со вздохом ответил матрос. - Ничего, только... домой очень хочется...
Из дверей находившегося почти рядом матросского клуба вывалилась чем-то показавшаяся Шмидту знакомой фигура. Она споткнулась при этом о порог и, едва сумев восстановить равновесие, крепко по-русски выругалась. Август Оттович узнал Грюнфильда.
Пошатываясь, он подошел к парапету, остановился совсем неподалеку от своего бывшего второго помощника. Август Оттович хотел было окликнуть его, но Грюнфильд, тупо глядя на воду, бормотал что-то совершенно невразумительное: он был мертвецки пьян.
Это была их последняя встреча. Через несколько лет только Шмидт узнал, что Грюнфильд открыл в Чифу небольшую аптечку, единственным сотрудником которой стал мальчишка-китаец. Торговля лекарствами давала возможность бывшему капитану "Ставрополя" кое-как сводить концы с концами. Но потом запои Грюнфильда стали повторяться чаще и чаще, аптека закрылась, и о дальнейшей судьбе ее хозяина ничего не известно.
...Вернувшись на судно, Шмидт прошел в кубрик. Там шел разговор о том, почему именно китайцы так сразу поверили в возможность самозатопления русскими их собственных судов.
- "Варяг" еще у всех в памяти живет, - устало пояснил капитан, - потому и поверили. - и тут же, верный своей характеристике "ходячей энциклопедии", добавил:
- Кстати, знаете ли вы, что первые в истории не пожелали сдаться врагу и затопили свой корабль в сражении у Оливы еще в 1627 году шведы? Тогда они воевали с Польшей. Полякам удалось надежно взять на абордаж судно "Солен", что по-нашему обозначает "Солнце". И тогда его боцман взорвал крюйт-камеру вместе с запасами пороха. До сих пор лежит "Солен" где-нибудь на дне Балтики.
Матросы понимающе закивали головами: решительный, дескать, был человек шведский боцман, что надо парень.
- Но ничего. Наверное, англичане с китайцами поняли, что и наш боцман ничуть не хуже шведского, - пошутил Шмидт. - Верно я говорю, Москаленко?
- А что ж, - под общий смех решительно ответил Иван. - Мы, между всем прочим, тоже не лыком шиты. Коли надо было бы - и мы свое дело сделать сумели бы не хуже шведа. А вот там и пусть бы попробовали они столько железа со дна морского поднять. И через триста лет, как тот самый "Солен", наверное, все тут бы оно и лежало!
Американцы
Прошло четыре месяца. Положение стоявших теперь уже на ближнем рейде русских пароходов нисколько не улучшалось. Наоборот даже: день ото дня оно становилось все более и более тяжелым. Правда, вновь наступило лето, пошли частые проливные дожди. Едва только первые тяжелые капли ударяли о палубу, матросы живо растягивали за узлы огромный брезент, закрепляя его по краям. Воду из него затем вычерпывали ведрами, заполняли ею стоящие всегда наготове бочки. И этот дар природы был подлинным спасением, ибо из пищевых припасов осталась только одна солонина. Кончились даже сухари, а пополнить припасы не представлялось ни малейшей возможности. Портовая полиция не подпускала к отверженным судам никого. И цинга на борту была бы совершенно неизбежной, если б не верность Биня, ухитрявшегося ночами подходить к "Ставрополю" на крохотном ялике, заполненном свежей зеленью. Денег у моряков давно не было, но Бинь, надо сказать, денег и не просил:
- Китайса по всей фанза собрал...
Дважды, съезжая на берег, Шмидт пытался нанести визиты по начальству. Сначала он пошел к коменданту, а затем - к его помощнику. Первый не принял русского капитана, сославшись на чрезвычайную загруженность делами. А Цзян, хотя и принял, но сделал вид, что они вообще-то незнакомы, да и знакомыми никогда не были.
- Сожалею, господин капитан, - лицемерно вздохнул он, - но вы находитесь здесь против нашего желания и вопреки нашей воле. А это значит, что мы не несем в отношении вас ровно никаких обязательств. Ваше судно может покинуть Чифу в любой момент, какой вы только сочтете для себя наиболее удобным. То же самое в полной мере относится и к "Кишиневу". Впрочем, - Цзян понизил голос, - впрочем, я полагаю, что положение ваше может в самом ближайшем будущем и перемениться. Говорят, что большевики начали самые решительные действия на Дальнем Востоке... А сейчас я вынужден откланяться: у меня всего несколько дней назад умерла мать, и я нахожусь по этому случаю в трауре.
