Из чьей руки свинец смертельный Поэту сердце растерзал? Кто сей божественный фиал Разрушил, как сосуд скудельный? Будь прав или виновен он Пред нашей правдою земною, Навек он высшею рукою В «цареубийцы» заклеймен. Но ты, в безвременную тьму Вдруг поглощенная со света, Мир, мир тебе, о тень поэта, Мир светлый праху твоему!.. Назло людскому суесловью Велик и свят был жребий твой!.. Ты был Богов орга́н живой, Но с кровью в жилах… знойной кровью. И сею кровью благородной Ты жажду чести утолил — И, осененный, опочил Хоругвью горести народной. Вражду твою пусть Тот рассудит, Кто слышит пролитую кровь… Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет!.. <Май – июль 1837 г.> Так здесь-то суждено нам было Сказать последнее прости… Прости всему, чем сердце жило, Что, жизнь твою убив, ее испепелило В твоей измученной груди!.. Прости… Чрез много, много лет Ты будешь помнить с содроганьем Сей край, сей брег с его полуденным сияньем, Где вечный блеск и долгий цвет, Где поздних, бледных роз дыханьем Декабрьский воздух разогрет. <Декабрь 1837 г.> И распростясь с тревогою житейской, И кипарисной рощей заслонясь, — Блаженной тенью, тенью элисейской, Она заснула в добрый час. И вот, уж века два тому иль боле, Волшебною мечтой ограждена, В своей цветущей опочив юдоле, На волю Неба предалась она. Но Небо здесь к земле так благосклонно!.. И много лет и теплых южных зим Провеяло над нею полусонно, Не тронувши ее крылом своим. По-прежнему в углу фонтан лепечет, Под потолком гуляет ветерок, И ласточка влетает и щебечет… И спит она… и сон ее глубок!.. И мы вошли… всё было так спокойно! Так всё от века мирно и темно!.. Фонтан журчал… Недвижимо и стройно Соседний кипарис глядел в окно. …………………………. Вдруг всё смутилось: судорожный трепет По ветвям кипарисным пробежал, — Фонтан замолк – и некий чудный лепет, Как бы сквозь сон, невнятно прошептал. Что это, друг? Иль злая жизнь недаром, Та жизнь, – увы! – что в нас тогда текла Та злая жизнь, с ее мятежным жаром, Через порог заветный перешла? Декабрь 1837 г. «Давно ль, давно ль, о Юг блаженный» Давно ль, давно ль, о Юг блаженный, Я зрел тебя лицом к лицу — И ты, как Бог разоблаченный, Доступен был мне, пришлецу?.. Давно ль – хотя без восхищенья, Но новых чувств недаром полн — И я заслушивался пенья Великих Средиземных волн! И песнь их, как во время оно, Полна гармонии была, Когда из их родного лона Киприда светлая всплыла… Они всё те же и поныне — Всё так же блещут и звучат; По их лазоревой равнине Святые призраки скользят. Но я, я с вами распростился — Я вновь на Север увлечен… Вновь надо мною опустился Его свинцовый небосклон… Здесь воздух колет. Снег обильный На высотах и в глубине — И холод, чародей всесильный, Один здесь царствует вполне. Но там, за этим царством вьюги, Там, там, на рубеже земли, На золотом, на светлом Юге, Еще я вижу вас вдали: Вы блещете еще прекрасней, Еще лазурней и свежей — И говор ваш еще согласней Доходит до души моей! Декабрь 1837 г. «С какою негою, с какой тоской влюбленной…» С какою негою, с какой тоской влюбленной Твой взор, твой страстный взор изнемогал на нем! Бессмысленно-нема… нема, как опаленный Небесной молнии огнем! Вдруг от избытка чувств, от полноты сердечной, Вся трепет, вся в слезах, ты повергалась ниц… Но скоро добрый сон, младенчески-беспечный, Сходил на шелк твоих ресниц — И на руки к нему глава твоя склонялась, И, матери нежней, тебя лелеял он… Стон замирал в устах… дыханье уравнялось — И тих и сладок был твой сон. А днесь… О, если бы тогда тебе приснилось, Что будущность для нас обоих берегла… Как уязвленная, ты б с воплем пробудилась, Иль в сон иной бы перешла. <Конец 1837 г.> «Смотри, как запад разгорелся…»
Смотри, как запад разгорелся Вечерним заревом лучей, Восток померкнувший оделся Холодной сизой чешуей! В вражде ль они между собою? Иль солнце не одно для них И, неподвижною средою Деля, не съединяет их? <Не позднее начала 1838 г.> |
