Иссохшая долина, И между трех дорог — Корявая маслина, Сухой шершавый лох. Под одиноким лохом, Где солнце и полынь, С чуть затаенным вздохом Из памяти — нахлынь! Нахлынь все то, что было: И что свежо теперь, И что душа забыла За давностью потерь… Друзей ушедших лица Я в сердце берегу. Но с ними поделиться Ничем уж не могу. Стою один в долине На стыке трех дорог — Как дерево пустыни, Как одинокий лох. 1976 * * * Двадцать второго июня Ровно в четыре часа Киев бомбили, Нам объявили, Что началася война… Песня Колючей проволокой сердце Рванет бесхитростный куплет. И никуда уже не деться От давних лет, От горьких лет. Когда в огне, во мгле чертовской Земля стонала И когда, Как написал поэт Твардовский, Сдавали чохом города. Ужели так всегда в России, Ужели недруги правы: Чтоб разбудить святые силы, Дойти им надо до Москвы?! Не верю этому, не верю! Но вижу скорбные глаза И помню каждую потерю, Родных и близких голоса. Нас разбудили, разбудили, И мы восстали — как один. Мы победили, победили. И впредь, конечно, победим. И жизнь светла и величава… Но пусть в любой далекий срок Нам помнится не только слава, Но и жестокий тот урок. И песня пусть продлится в завтра — Про тот платочек И вокзал,— Которую безвестный автор Веленьем сердца написал. 1976 * * * Е. М. Раевской В. Ф. Жигулину Дорогие родители! Мать и отец! Не сердитесь, что письма Пишу вам короче и реже. Просто все тяжелеет Судьбы незабытый свинец, И с годами печали Больнее, чем прежде… Но и нынче я помню О дальнем, родном и святом. И ночами все вижу В картинах отчетливо резких: По рассказам отца — Деревенский жигулинский дом, И в старинном Воронеже — Дом знаменитых Раевских. Впрочем, нет. «Знаменитых» — неправильно, нет. Знаменитыми были Далекие мамины предки: В орденах — генерал, А в цепях — декабрист и поэт, Раньше прочих познавший Тюремные камеры-клетки. …А Жигулины родом Откуда-то из-под Ельца. Там и нынче в селе — Все Жигулины да Жигулевы. А потом — Богучар И родная деревня отца — Монастырщина. Сколько беды в этом слове!.. И луга за Подгорным — Моя изначальная жизнь. И горящий Воронеж — Мое изначальное горе. Две могучие крови Во мне воедино слились, И пошел я по жизни В извечном душевном раздоре… Не печальтесь, родные! Я буду почаще писать. И конечно, приеду. Дела и заботы отрину. Еще многое мне Вы должны о себе рассказать, Чтобы я рассказал Своему повзрослевшему сыну. 1976 Крещение. Солнце играет. И нету беды оттого, Что жизнь постепенно сгорает, — Такое вокруг торжество! И елок пушистые шпили, И дымная прорубь во льду… Меня в эту пору крестили В далеком тридцатом году. Была золотая погодка, Такой же играющий свет. И крестною матерью — тетка, Девчонка пятнадцати лет. И жребий наметился точный Под сенью невидимых крыл — Святой Анатолий Восточный Изгнанник и мученик был. Далекий заоблачный житель, Со мной разделивший тропу, Таинственный ангел-хранитель, Спасибо тебе за судьбу! За годы терзаний и болей Не раз я себя хоронил… Спасибо тебе, Анатолий — Ты вправду меня сохранил. 1976 Жизнь прекрасна и коротка И тепла, как твоя рука… О, видения детских лет, Где казалось, что смерти нет!.. Нынче сосны гудят в бору — Все о том, что и я умру. Сколько лет нам дано судьбой? Что оставим мы здесь с тобой? Сын останется — кровь моя. Стих останется — боль моя. Будет ветер у трех дорог. Разметать золотистый стог. И тростиночка камыша Будет петь, как моя душа. И на ветке блеснет роса, Как живая твоя слеза. 1976 |
