Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Я взглянула на Гартред – на сей раз улыбалась уже я – и выложила карты на стол.

– Карт-бланш, – сказала я тихо. Прибавив себе десять очков, я впервые пошла первой и со своего следующего хода выложила три туза на ее одного и выиграла partie.

Не говоря ни слова, она встала из-за стола, сделала насмешливый реверанс в мою сторону и, позвав дочерей, поднялась к себе. Я сидела одна, тасуя карты, как совсем недавно это делала она, а за дверью, в разоренном коридоре, бедные, ослабевшие члены нашего семейства озирались по сторонам, пораженные тем, что открылось их взорам.

Содранная деревянная обшивка, разобранные полы, вырванные оконные рамы и всюду проникающий дождь, поскольку уже не было ни дверей, ни окон, чтобы преградить ему путь; его капли летели нам в лицо, он был тихий и бесшумный, и к нему примешивались хлопья обуглившегося дерева и сажа с раскаленных дворовых булыжников. Последние мятежники, за исключением тех немногих, кто еще держал оборону в Каслдоре, отступили к побережью, и в Менебилли о них напоминали лишь разрушения, которые они учинили, да черная чавкающая жижа, бывшая когда-то дорогой и парком. Я сидела, продолжая перебирать в руках карты и прислушиваясь к долетавшим до меня звукам, и тут я впервые различила новую ноту, перекрывавшую пушечные и мушкетные выстрелы и непрекращавшееся постукивание дождя. Это был уже не такой шумный, назойливый звук, как от сигнала горна, что столь долго преследовал меня. Быстрый, ликующий, он становился все ближе и ближе, и я узнала резкую бодрую дробь барабанов королевской армии.

Глава 20

Армия мятежников сдалась королю рано утром в воскресенье. Сотни людей сбились в кучи на берегу, но лишь одна рыбацкая шхуна в сумеречные предрассветные часы вышла из Фоя и взяла курс на Плимут, у нее в каюте находились лорд-генерал граф Эссекс и его советник лорд Робартс. Об этом и о том, что повар нашей Мэтти доказал верность данному слову и в пятницу вечером добрался до Бодинника, где вручил послание сэру Джакобу Астли, мы узнали позже. Но к тому времени, когда записка попала в руки к королю и были оповещены аванпосты на дороге, кавалерия парламента спешно прорвалась сквозь позиции роялистов и добралась до Солташа. Таким образом, из-за этой задержки кавалерия мятежников численностью более двух тысяч человек вырвалась из окружения, чтобы вступить в бой в последующие дни: в пылу радостного возбуждения от крупной капитуляции неприятеля наша сторона постаралась поскорее забыть об этом досадном просчете, и, думается мне, единственным из командиров, кто почти обезумел от ярости, узнав о прорыве, был Ричард Гренвил.

Очень на него похоже было, по-моему, и то, что когда он в то воскресное утро послал батальон своей пехоты нам на помощь с запасами провизии, взятыми из собственных резервов, то не прибыл с ним сам лично, а лишь переслал мне короткое письмо, не удосужившись даже поинтересоваться, жива я или нет и по-прежнему ли со мной его сын.

Очень скоро ты узнаешь, – писал он, – что мой план удался лишь частично. Конница ускользнула, что полностью на совести этого осоловевшего идиота Горинга, залегшего в своей ставке и позволившего мятежникам – ты не поверишь! – прорваться сквозь наши позиции и получить вслед лишь несколько мушкетных выстрелов. Да храни нас Господь от наших собственных командиров. Сейчас я спешно отправляюсь за ними в погоню в Солташ, но очень мало надежды, что мне удастся догнать конницу, раз Горинг со своей кавалерией уже потерпел неудачу.

Будучи прежде всего солдатом, а потом уже любовником, Ричард не мог попусту тратить время на измученное голодом семейство и искалеченную женщину, позволившую разорить дом ради спасения его сына, которого он не любил. Так что не отец внес ко мне в комнату ослабевшего подростка и положил его на постель, а больной и несчастный Джон Рашли, который, с трудом пробравшись во второй раз потайным ходом под летним домиком, обнаружил Дика без сознания в клетушке контрфорса и, потянув за веревку, открыл таким образом вращающуюся каменную плиту.

Это произошло около девяти вечера в субботу, после того как мятежники оставили дом. Мы все были слишком слабы и в воскресенье утром могли лишь улыбаться королевским пехотинцам, когда они били в барабаны под нашими зияющими окнами.

Первым нашим делом было получить молоко для детей и хлеб для себя самих, а позднее, уже днем, когда к нам вернулась толика наших сил, а солдаты разожгли для нас камин в галерее – единственном пригодном для жилья помещении, – мы в очередной раз услышали ржание и топот коней, но на сей раз долгожданные и вселявшие в нас бодрость, поскольку это возвращались домой наши собственные мужчины. Думаю, за прошедшие четыре недели я пережила немалое напряжение, мне было тяжелее, чем остальным, из-за тайны, которую я хранила, поэтому, когда все оказалось позади, у меня начался странный рецидив болезни, усиленный моей естественной слабостью, и в течение многих дней я была не в силах даже оторвать голову от подушки. К тому же сцены радости и воссоединения были не для меня. У Элис был ее Питер, у Элизабет – ее Джон из Комба, у Мэри – ее Джонатан, и все вокруг целовались и плакали и снова целовались; следовали описания всех ужасов прожитых нами дней и безысходного отчаяния. Но не было ни плеча, на которое я могла бы приклонить голову, ни груди, на которой я могла бы выплакаться. Низенькая, снятая с чердака кровать на колесиках служила мне ложем – одна из очень немногих найденных нами вещей, которые не были уничтожены мятежниками. Помнится, когда вернулся мой зять, он склонился надо мной и похвалил за мужество, сказав, что Джон ему все рассказал и что я поступила так, как поступил бы и он сам, будь он тогда дома. Но не мой зять был мне нужен. Мне нужен был Ричард, а он, преследуя мятежников, отправился в Солташ. Все это веселье явилось как разрядка. Звон колоколов церкви в Фое, подхваченный колоколами в Тайуордрете, и его величество, созвавший дворян графства в своей ставке в Боконноке и поблагодаривший их за поддержку – он подарил Джонатану свой кружевной платок и молитвенник, – и внезапный бурный благодарственный молебен в честь освобождения и победы – все это казалось мне преждевременным и оставляло у меня в душе странный горький осадок. Быть может, это было из-за какого-то изъяна в моем собственном характере, что-то связанное с моим увечьем, но я повернулась лицом к стене, и на душе у меня было тяжело. Война не закончилась, каковы бы ни были успехи на западе. Разбит был один Эссекс со своим восьмитысячным войском. На севере же и востоке Англии было много тысяч тех, кто еще и не думал сдаваться. «И ради чего все это? – подумала я. – Почему они не заключили мир? Неужто так и будет продолжаться, пока мы не состаримся, – разоренная страна, опустошенные дома?»

Слово «победа» звучало глухо – ведь наш враг лорд Робартс распоряжался в Плимуте, который по-прежнему упорно защищался, – и недальновидно и глупо было думать, будто война закончилась только потому, что Корнуолл теперь освобожден. На второй день после нашего освобождения, когда все отправились в Боконнок, чтобы проститься с его величеством, со двора донесся скрип колес и шум приготовления к отъезду, затем я услышала, как повозка со стуком покатилась по булыжнику и пропала в парке. В тот момент я была слишком усталой, чтобы пускаться в расспросы, но позже, уже днем, когда ко мне пришла Мэтти, я спросила у нее, кто был тот человек, что столь неприметным образом покинул Менебилли.

– Кому ж это быть, как не миссис Денис, – ответила Мэтти.

Так что Гартред, как истинный игрок, сочла лучшим смириться со своими потерями и покинуть нас.

Мэтти, отжимавшая в данный момент тряпочку, чтобы вымыть мне спину, фыркнула:

– У нее как будто бы нашелся знакомый среди сторонников короля, он приехал сюда вечером вместе с мистером Рашли. Некто мистер Амброз Манатон. Он-то и выделил ей сегодня эскорт.

Я невольно улыбнулась. Какую бы сильную ненависть ни вызывала у меня Гартред, я должна была склонить голову перед ее умением держаться на плаву при любых обстоятельствах.

44
{"b":"584784","o":1}