– Обыщите дом и окрестности, – приказал он. – Взломайте все запертые двери и простучите все стенки на предмет тайников. Велите крестьянам собрать всех овец, коров и прочий скот, пошлите людей в амбары. Мы займем галерею и другие помещения первого этажа для наших собственных нужд. Войска разобьют лагерь в парке.
– Слушаюсь, сэр.
Офицер щелкнул каблуками и вышел. Лорд Робартс придвинул одно кресло к столу. Оставшийся офицер подал ему бумагу и гусиное перо.
– А теперь, сударыня, – обратился он к Мэри, – назовите имена, фамилии и род занятий каждого обитателя этого дома.
Он записал нас всех по очереди, обдумывая каждый пункт так, словно одно лишь упоминание имени и возраста свидетельствовало о нашей виновности. И только когда очередь дошла до Гартред, он несколько смягчился.
– Не очень удачно выбранный день для путешествий, госпожа Денис, – сказал он. – Лучше бы вы остались в Орли-Корте.
– Там слишком много грубой, недисциплинированной солдатни, – с томным видом промолвила Гартред. – Не очень приятно для вдовы жить одной с девочками, как живу я. Отправляясь на юг, я надеялась убежать от сражений.
– Вы заблуждались, – ответил он, – и я боюсь, как бы вы не пожалели о совершенной ошибке. Вам придется остаться здесь, под надзором, вместе с госпожой Рашли и всеми ее домочадцами.
Гартред молча кивнула. Лорд Робартс встал.
– Когда будут осмотрены верхние покои, вы сможете пойти туда, – обратился он к Мэри и ко всем нам. – Пока же ждите указаний здесь. Один раз в день вам будет разрешена прогулка в саду в сопровождении охраны. Готовить себе будете сами. Кухни переходят в наше подчинение, продукты вам будут доставлять. Ключи, сударыня.
Мэри стушевалась, затем медленно, нехотя отцепила ключи от пояса.
– У меня что, не будет туда доступа? – спросила она.
– Нет, сударыня. Запасы провизии вам больше не принадлежат. Они становятся собственностью парламента, как и все остальное на территории усадьбы.
Я подумала о рядах банок с консервами, медом, вареньем, стоявших в шкафах на полках, о висевших в погребах копченостях и соленых бараньих окороках. Вспомнила о буханках хлеба в хлебопекарне, о муке в ларях, о пшенице в амбарах, о не созревших еще фруктах в саду. И все это время я слышала топот тяжелых сапог у нас над головами и пронзительные звуки горна снаружи.
– Благодарю вас, сударыня. Должен вас предупредить, как, впрочем, и всех остальных, что за любую попытку бегства, любое нарушение моих приказов вы будете подвергаться суровому наказанию.
– А молоко для детей? – гордо вскинув голову, спросила Джоан и залилась румянцем. – Нам нужны молоко, масло, яйца. Мой мальчик совсем слаб и часто болеет.
– Некоторые продукты вам будут доставлять ежедневно, я это уже говорил, – ответил лорд Робартс. – Если детям нужно больше еды, ограничьте себя. Я должен расселить здесь около пятисот человек, а их потребности поважнее ваших или ваших детей. Теперь можете расходиться по комнатам.
Настал момент, которого я ждала. Поймав на себе взгляд Джоан, я сделала ей знак подойти ко мне.
– Отдай свою комнату госпоже Денис, – шепнула я ей, – а потом зайди ко мне. Я хочу переставить свою кровать в соседнюю комнату.
Она собиралась что-то спросить, но я покачала головой. У нее хватило ума не настаивать, несмотря на все ее волнение, и она тотчас подошла с моим предложением к Мэри, которая была так расстроена утратой ключей, что напрочь забыла о своем врожденном чувстве гостеприимства.
– Обо мне не беспокойтесь, – улыбнулась Гартред, обнимая детей. – Мэй, Джерти и меня устроит любой уголок. Этот дом – настоящий лабиринт коридоров, я хорошо его помню.
Я задумчиво посмотрела на нее и вспомнила о том времени, когда мой зять и Кит учились в Оксфорде, когда был еще жив старый Рашли, и вот именно тогда, в дни первой женитьбы Джонатана, Кит часто ездил из Ланреста в Менебилли.
– Значит, ты уже бывала здесь? – спросила я у Гартред, обращаясь к ней впервые после того, как оказалась в галерее.
– Ну конечно. – Она подавила зевок. – Лет двадцать пять тому назад мы с Китом приезжали сюда на праздник урожая и заблудились в этих коридорах.
В этот миг лорд Робартс, беседовавший со своим офицером, обернулся и сказал:
– Расходитесь, пожалуйста, по своим комнатам.
Мы вышли через заднюю дверь, где уже сгрудились слуги, напоминая перепуганное стадо овец. Мэтти и еще две девицы взялись за ручки моего кресла. В кухнях уже хозяйничали солдаты. Приготовленную к нашему обеду говядину они разрезали на большие куски и делили между собой, а по лестнице спускались еще трое – двое солдат и сержант.
Один из них нес толстую кипу одеял и вышитый узорами плед, которые были отложены специально до зимы.
– Но это брать нельзя, – возмутилась Мэри. – Где командир? Мне нужно поговорить с кем-нибудь из начальства.
– У меня приказ унести постельное белье, одеяла и пледы, все, что найдем, – ответил сержант. – Успокойтесь, леди, протесты вам не помогут.
Они невозмутимо таращили на нас глаза, а один из солдат даже наградил Элис ехидной улыбкой и что-то шепнул на ухо своему приятелю.
Господи! Как я их всех ненавидела в тот миг! Я, которая до сих пор относилась к войне с определенной долей иронии и критичности, почувствовала вдруг, что она затрагивает и меня, и пришла от этого в ярость. Их грязные сапоги осквернили полы, а наверху уже были видны доказательства их бессмысленной жестокости: они метали копья в стены и срывали шпалеры. В комнате Элис шкафы были опрокинуты, и все их содержимое валялось на полу. Болталась сломанная рама окна, стекла были выбиты. Служанка Элис стояла посреди комнаты и рыдала, ломая руки: солдаты унесли матрасы с детских кроватей, а один из них – скотина – наступил на любимую куклу детей, расплющив ей голову. Увидев это, девочки расплакались, а я ощутила тупую ярость, которая овладевает человеком на войне и побуждает его к убийству. В парке солдаты ломали кусты, их лошади жевали цветы, повсюду валялись лепестки, втоптанные в грязь.
Я попросила Мэтти и ее приятельниц отнести меня в мою комнату. Она почти не пострадала, только постель была перевернута и непонятно почему вспороты кресла. Меня избавили от необходимости открывать дверь смежной комнаты: она уже валялась на полу. Часть шпалер была сорвана, но те, что висели на уровне контрфорса, остались целы.
Я в душе поблагодарила Бога за то, что Он не обделил старого Джона Рашли умом, велела Мэтти придвинуть мое кресло к окну и выглянула во двор: солдаты внизу выстроились в шеренгу, а лошади были начищены и в парке уже выросли белые палатки. Горели костры, в загон собирали скотину, без устали завывал адский горн, все время оставаясь на одной и той же душераздирающей ноте. Я отвернулась и сказала Мэтти и Джоан, что останусь в комнате, которая раньше была заперта на ключ.
– Солдаты в два счета покончили с тайной, – произнесла Мэтти, посмотрев на выломанную дверь. – Впрочем, здесь все равно ничего не было спрятано.
Я не ответила и, пока она передвигала кровать и переносила мои вещи, сама подъехала к стенному шкафу. Он был пуст: Джонатан предусмотрительно унес все бумаги.
Когда обе комнаты были приведены в порядок и слуги помогли Мэтти отремонтировать дверь, я их спровадила, велев оказать помощь Джоан, уступавшей свое место Гартред в южной части дома. Все было бы спокойно, если бы не постоянное хождение солдат внизу – во дворе и в кухнях прямо подо мной. Очень осторожно я подъехала к северо-восточному углу комнаты, приподняла циновку и раздвинула шпалеры. Я провела руками по каменной стене, как в тот день, когда меня застал Джонатан, и опять не нашла в камине ни трещины, ни щели.
Тут я поняла, что открыть эту дверь можно лишь изнутри – серьезное неудобство для находящегося в комнате, но, безусловно, разумная предосторожность архитектора, не желавшего, чтобы его слабоумный старший сын выходил и входил, когда ему вздумается.
Я постучала кулаками по стене – никакого звука.