В комнате было тепло и по-американски комфортно. Трое детей бегали поблизости, играя в желтых квадратиках коридора, который вел в остальные комнаты, приближение шести часов вечера чувствовалось в энергичных всполохах камина и типично французских звуках на кухне. Но Чарли не мог расслабиться, сердце тяжело стучало, так что ему пришлось позаимствовать немного уверенности у собственной дочери, которая время от времени подходила к нему, сжимая в руках принесенную им куклу.

– Действительно на удивление хорошо, – настойчиво повторил он в ответ на вопрос Линкольна. – Не так уж много контор, у которых дела идут на лад, но у нас все хорошо как никогда. Правда, чертовски хорошо. В следующем месяце из Америки приедет сестра, будет присматривать за моим домом. Мой доход в прошлом году был больше, чем в то время, когда я был на подъеме. Видишь ли, эти чехи…

Похваляясь таким образом, он преследовал определенную цель, но спустя мгновение, уловив тень неодобрения в глазах Линкольна, поменял тему:

– Какие славные у вас дети, воспитанные, с хорошими манерами.

– Нам кажется, что Гонория тоже очень милый ребенок.

Марион Петерс вернулась с кухни. Она была высокой женщиной с тревогой в глазах, некогда бывшей по-американски свежей и миловидной. Однако на Чарли эти чары никогда не действовали, и он всегда удивлялся тому, что люди говорили о ней как о редкой красавице. С самого начала между ними установилась инстинктивная антипатия.

– Ну что же, и как ты находишь Гонорию? – спросила она.

– Чудесно. Я был изумлен, увидев, как она выросла за десять месяцев. Все дети выглядят очень хорошо.

– Доктор не был здесь уже год. Как тебе возвращение в Париж?

– Это очень забавно, когда вокруг так мало американцев.

– Я очень рада, – страстно сказала Марион. – Теперь наконец можно пойти в магазин, не заставив их подозревать в тебе миллионера. Мы пострадали, как и все, но в общем и целом есть в этом и хорошая сторона.

– Но было приятно, пока это все длилось, – сказал Чарли. – Мы были наподобие королей, практически неприкосновенные, жившие в атмосфере настоящего чуда. Сегодня в баре… – он запнулся, осознав свою ошибку, – не было никого, кого бы я знал.

Она внимательно посмотрела на него.

– Мне казалось, что тебе достаточно баров.

– Я зашел всего на минутку. Я выпиваю по стаканчику каждый день, но не более того.

– Не хочешь коктейль перед ужином? – спросил Линкольн.

– Я пью не больше одного раза в день, и на сегодня моя норма уже выполнена.

– Надеюсь, так и будет продолжаться, – сказала Марион.

Ее неодобрение было очевидно благодаря ледяному тону, но Чарли только усмехнулся; у него были куда более серьезные планы. Ее столь заметная агрессивность давала ему преимущество, и он достаточно знал, чтобы спокойно подождать. Он хотел, чтобы они начали разговор о том, что, по их мнению, привело его в Париж.

За ужином он не мог решить, на кого же Гонория больше похожа, на него или на свою мать. К счастью, если бы она не соединяла в себе черты их обоих, это могло бы привести к катастрофе. Огромное желание защищать ее прошло волной по его телу. Он думал, что знает, что он должен делать для нее. Он верил в силу характера, и как бы ему хотелось вернуть предыдущее поколение, для которого характер был непререкаемой ценностью. Однако всему приходит конец.

Он уехал вскоре после ужина, но отправился не домой. Ему было любопытно посмотреть на Париж ночью, оценить его более ясным и трезвым взглядом. Он купил билет на откидное место в казино и посмотрел на Джозефину Бейкер и ее шоколадные арабески.

Спустя час он ушел и отправился в сторону Монмартра, вверх по улице Пигаль к площади Бланш. Дождь закончился, и он увидел людей в вечерних нарядах, выходящих из такси, остановившихся перед кабаре, кокоток, прогуливающихся поодиночке или парами, и очень много негров. Он шагнул в освещенный проем, за которым звучала музыка, и остановился с чувством узнавания. Это был «Бриктоп», место, в котором он оставил столько времени и денег. Несколькими дверями далее он обнаружил еще одно знакомое старинное местечко и неосторожно сунул голову внутрь. Оркестр незамедлительно взорвался музыкой, пара профессиональных танцоров вскочила на ноги, а метрдотель бросился к нему, восклицая:

– Сейчас все начнется, сэр.

Но он быстро ретировался.

«Для такого нужно быть изрядно навеселе», – подумал он.

«У Зелли» был закрыт, темные и мрачные отели, окружающие его, погружены во мрак, но вверх по улице Бланш было больше света, там прогуливалась местная французская публика. «Пещера Поэта» исчезла, но открытые пасти «Небес» и «Кафе Преисподней» все еще заглатывали, вернее, жадно пожирали скромное содержимое туристического автобуса: немец, японец и американская пара, испуганно на него смотревшая.

И это результат всех усилий и изобретательности Монмартра. Обслуживание порока и расточительности было на уровне, достойном разве что детского сада, и он внезапно осознал значение слова «рассеяться» – рассеиваться в воздухе, делать ничего из чего-то. Перед рассветом каждое перемещение от одного места к другому было невероятным человеческим усилием, стоимость привилегии никуда не спешить возрастала.

Он вспомнил тысячефранковые купюры, отданные оркестру за одну-единственную песню, и стофранковые купюры, брошенные швейцару за поиск такси.

Но это все не отдавалось за просто так.

Все это, даже самые дикие и безрассудно потраченные суммы, были предложены судьбе в обмен на то, чтобы не помнить о самом главном, о чем теперь он будет помнить всегда: о ребенке, которого у него забрали, и жене, лежащей в могиле в Вермонте.

В свете пивной с ним заговорила женщина. Он купил ей яичницу и кофе и затем, избегая ее призывного взгляда, дал ей двадцать пять франков и взял такси в свой отель.

Он проснулся славным осенним утром, в самый раз для футбола. Вчерашняя депрессия ушла, и люди на улицах ему начали нравиться. В полдень он сел напротив Гонории в «Ля Гранд Ватель», единственном ресторане, который не напоминал об ужинах с шампанским и долгих ланчах, которые начинались в два и заканчивались в размытых туманных сумерках.

– Ну что ж, как насчет овощей? Не хочешь ли заказать немного?

– Пожалуй, да.

– Тут есть шпинат, цветная капуста, морковь и фасоль.

– Я предпочту цветную капусту.

– Может, ты выберешь парочку?

– Обычно на ланч я ем что-то одно.

Официант делал вид, что он без ума от детей.

– Какая милая малышка. Говорит как француженка.

– А что насчет десерта? Или решим попозже?

Официант испарился. Гонория посмотрела на отца выжидательно.

– Что мы будем делать?

– Для начала мы пойдем в тот магазин игрушек на улице Сент-Оноре и купим тебе все, что только душа пожелает. А потом пойдем на водевиль в «Эмпайр».

Она сомневалась.

– Водевиль мне нравится, но я не уверена насчет игрушечного магазина.

– Почему?

– Ну, ты ведь уже купил мне куклу. – Она принесла ее с собой. – И у меня полно других вещей. И мы ведь уже не богаты, правда же?

– Мы никогда и не были. Но сегодня ты получишь все что захочешь.

– Ну хорошо, – послушно сказала она.

Когда рядом были ее мать и французская няня, он намеревался быть строгим отцом, но теперь его границы расширились, впустив новое чувство безусловного принятия. Для нее он станет обоими родителями и не допустит ни малейшего непонимания.

– Я хочу познакомиться с вами, мадмуазель, – сказал он серьезно. – Для начала позвольте мне представиться. Мое имя Чарльз Джей Уэльс, из Праги.

– Ох, папочка. – Ее голос дрогнул от смеха.

– А теперь, будьте любезны, назовите себя, – настойчиво сказал он, и она немедленно включилась в игру:

– Гонория Уэльс с улицы Палатин, Париж.

– Замужем или одиноки?

– Нет, не замужем. Одна.

Он показал на куклу.

– Но я вижу, у вас есть малыш, мадам.