«Вот это да», — я размышлял вслух перед Toмacом, — «вот что мне чертовски хочется сделать! Но сейчас я просто по уши погряз в работе с «Суперзвездами» и с турне, и с новым CD. Давай, просто отодвинем это на полгода».
«Окей», — донесся ответ Toмacа, — «Я это устрою, Дитер».
Я был удивлен. Я еще никогда не видел моего маленького Toмacа таким работящим и старательным. Но я подумал: хорошо. Пусть он сделает.
За три недели до срока, проставленного на факсе из США, я еще раз спросил Toмacа: «Так что там, собственно, за фигня с этим концертом в Америке?»
А Toмac дружелюбно глядел на меня, его карие глаза и отбеленные зубки сверкали: «Все тип–топ, Дитер! Все передвинуто».
Все отодвинуто, как бы не так! Благодаря Эстефании на свет выполз тот факт, что Toмac за моей спиной прихватил группу и быстренько смотался в Америку.
Потом он прокрутил несколько кассет Модерн Токинг, пошевелил на сцене губами, трам–пам–пам, и с хорошей прибылью улетел в Германию. На этой лайт–версии Модерн Токинг он быстренько прикарманил кучу долларов.
Такое изнасилование Модерн Токинг показалось мне столь унизительным, что меня чуть не вырвало прямо на месте. Какое невероятное предательство! Какая насмешка над фанатами! Насколько глупым считала меня эта маленькая канализационная крыса? Он и правда думал, что смог бы тайком ездить по миру и давать концерты? Все–таки на дворе был 2003 год. Возможно, в Бад Мюнстерейфель, родном углу Toмacа, дело ограничилось бы курением благовоний и барабанной дробью. Но у остального мира имелись фотоаппараты и интернет. Что–нибудь должно было всплыть.
Разумеется, мне захотелось как следует встряхнуть эту мелюзгу. Но его, могло ли быть иначе, на месте не оказалось. Как всегда, монсеньер Андерс явился к последнему звонку. Примадонне не обязательно быть пунктуальной. Причем, это было за четверть часа до начала концерта.
«Ты хотел поговорить со мной, Дитер? Случилось что?» — Toмac, еще пять минут назад всеми фибрами своей души прибывавший в хорошем настроении, зашел ко мне в костюмерную. За дверью уже слышались крики и восторг фанатов.
«Знаешь что, Toмac», — совершенно спокойно ответил я, — «прекрасно, что ты здесь. Я как раз узнал о твоей дополнительной поездке по Америке. Это был действительно последний раз, когда ты смог одурачить меня. Этот концерт мы проведем вместе, а потом — конец. Навсегда».
«Окей», — ответил Toмac, — «раз ты так хочешь» Развернулся на каблуках и вышел.
Это был настоящий конец Модерн Токинг. Если бы я только мог загадать одно–единственное желание: я бы пожелал другой, не такой жестокий финал. Мнебыло страшно жаль фанатов. Для них наш крах оказался холодным душем, ударом в лицо.
Мы вышли на сцену, как две марионетки. Я чувствовал себя, будто больной дежа–вю: Toмac вышел слева, а я справа, в точности, как шестнадцать лет назад. Мы сыграли все песни, как делали это уже тысячу раз, и при этом не удостоили друг друга ни единым взглядом.
После последней до начала антракта песния взял микрофон. И обратился к нашим ничего не понимавшим фанатам: «Ребята, вы ведь знаете, заканчивать нужно тогда, когда дела идут лучше всего. Поэтому мы с Toмacом решили, что Модерн Токинг больше не будет. Не грустите!»
И я ушел. Краем глаза я увидел, как Toмac сперва поглядел удивленно, потом обиженно поджал губы и, чувствуя себя препаскудно, ушел со сцены.
После концерта я принялся осыпать свою группу упреками в неверности.
«Нет–нет, Дитер», — и они пытались укрыться от моих нападок, — «Мы не виновны! Мы мягко убеждали Toмacа: 'поговори с Дитером', — все время говорили мы ему, — 'ты не можешь делать это без его согласия'. Но он только отмахивался: 'мне наплевать на Дитера. Я выступлю на этом концерте!' Он непременно хотел забрать всю капусту себе».
Как выяснилось, почти все полетели с Toмacом в США. И в первую очередь те, за кого я частенько заступался и даже предоставлял работу у других музыкантов. Только мой басист Дэвид не поехал. И Ремис, барабанщик. Они одни оказались верны мне. Мне следовало примириться с этим.
К сожалению, на основании существующего договора, Росток не был нашим последним совместным концертом. Toмac я и остальная группа должны были две недели спустя снова выйти вместе на сцену. От всех прочих обязательств Бургарду Цальману и BMG c трудом удалось нас освободить. Только не от этого.
Как всегда, я ждал в костюмерной своего выхода. Toмac со своей цыпочкой Клаудией до последней секунды сидел в Фольксвагене «Фаэтон», нанятом организаторами концерта. НЕ встречаться и не заговаривать, таков был девиз. И просто не смотреть направо и налево.
Ровно в восемь часов мы пошли на сцену. Нас приветствовали свистом и возгласами неодобрения.
«Да, да! Давайте же, кричите!» — сказал я фанатам, — «Тогда я, по крайней мере, буду знать, что вам действительно жаль, что мы выступаем в последний раз».
Потом мы начали играть.
На таких концертах к нашим ногам всегда, незаметно для публики, клали клочок бумаги. На нем были указаны все песни, в том порядке, в котором была записана фонограмма. И на всех семи тысячах концертов перед двумя последними песнями стояла пометка «на бис». Знак для Toмacа, для меня и для группы, сделать так, будто мы закончили, уйти со сцены, через две минуты вернуться, поклониться подобострастно и исполнить последние две песни.
Но в этот раз никаких пометок не было.
Вместо этого после пред–предпоследней песни Toмac продолжал петь дальше.
Я размышлял: Что же делать, Дитер? Ну, стой, как стоял, — решил я. В принципе, это решение тоже было вынужденным. Мне было бы непросто уйти со сцены посреди песни.
Когда затих последний звук, Toмac тотчас же исчез за сценой. Я еще раз помахал фанатам и ушел следом. Не прошло и тридцати секунд, как разразилась какофония свиста и криков, потому что все надеялись услышать пару песен «на бис», а мы больше не возвращались. Что мне было делать? Toмac ушел, песен, которые бы мы еще не пели, не осталось. И вряд ли я смог бы один стоять на сцене и а капелла петь: «Как хорошо на свете жить, сказала пчелка дикобразу»… Так что, я тоже испарился.
Таким было прощание с нашей публикой. Совершенно неудачное и совершенно не такое, как я хотел бы по прошествии девятнадцати лет.
Спасибо, Toмac. И даже здесь еще раз скажу: ты сокровище.
И извинение моим фанатам: Вы этого не заслужили!
Из газет я узнал, что у Toмacа намечается «грандиозная сольная карьера». Вот это весело. И, чтобы действовать наверняка, скажу, что если мы все понимаем одно и то же под словом «соло», то BMG в письменной форме запретила ему подхалтуривать моими фонограммами. При первой возможности она расторгла его контракт, в который было столько вложено.
Теперь ему не остается ничего другого, кроме как ездить со своими собственными песнями. Хотя у Toмacа «со своими песнями» — это то еще дело…
«Ясное дело, ты тоже можешь что–нибудь сочинять, и мы запишем твои песни в новые альбомы Модерн Токинг». — пришлось мне пообещать после нашего воссоединения в 1998 году. К сожалению, в этом пункте Toмac не уяснил для себя, что хорошая песня сама по себе не получится, и что без труда не выудишь рыбку из пруда. Муза не поцелует того, кто постоянно сидит со своей малышкой у Эскада, выбирает платья за десять тысяч и при этом хлещет шампанское.
Когда бы в последующие пять лет он ни присылал с курьеромсвои демо–кассеты с Ибицы, все они были безобразны. Я не видел иного выхода, кроме как подключить в качестве арбитра звукозаписывающую фирму. Они должны были отбирать песни либо говорить «нет». Если бы я отказался от песен, Toмac оскорбился бы. Он бы приписал мне, якобы я просто завидую его очаровательным песням и не желаю ему успеха.
«Ох, послушай же», — говорил я Toмacу, — «лучше пошли их Энди. У него тонкий слух!»
«Это худшее, чтоя слышал со времен Стефани Гертель», — в бешенстве кричал Энди два дня спустя.
И все–таки Toмac был не обучаем. Чтобы окончательно не обозлить его, мы сошлись на душещипательной песне под названием «Love Is A Rainbow». Еще в демо–записи она казалась устаревшей, будто взятая из наследиядревних старцев и донских казаков. Именно это сочетание с «Love» и «Rainbow» я уже семьсот восемьдесят три тысячи раз применял во всяких других песнях. Toмac смотрел на это иначе.