"За какие ещё научные достижения? - тогда подумалось мне. - В психиатрии?"

Вы уже догадались? Ну а я тогда просто не придал этому должного значения. Психи - это подопытные кролики в руках настоящих психов того заведения - врачей!!!

Под вечер, когда вновь открыли туалет, в привычном уже для меня сигаретном дыму, который стоял как туман, я познакомился с единственной девушкой - солдатом контрактной службы этого госпиталя.

Лежала она в четвёртой палате, потому я её и вовсе не замечал среди большой толпы лживых и настоящих друзей. Невысокая девушка со светлыми, очень короткими волосами, маленькой грудью и широкой тазовой костью. Симпатичные серо-голубые глаза - это единственное, что отличало эту пацанку среди других обитателей психбольницы.

- Дим, а пошли ко мне? - предложила она, как только поняла, что нам есть о чём поговорить.

- Марина, я просто обещал с друзьями после ужина в карты поиграть...

- Ты ж каждый день играешь с ними.

- Ну и что? - простодушно переспросил я.

- Ну и то! Можешь и в другой раз поиграть.

- Ну, океюшки.

- Значит, после ужина у меня?

- Ага.

- Вот и отлично.

- Полный хэви-метал.

- Что-что?

- Та нет, ничего. Это я привык так говорить! - улыбнулся я напоследок и направился в свою палату.

Ужин был таким же отвратительным, как и осознание чувства пребывания в психушке. Поэтому молча напихал куски хлеба по карманам и пошёл в палату новоиспечённой знакомой.

Всего было в 10-м отделении 4-й палаты, одинаковых во всём. В четвёртой палате было пусто. Там лежала лишь Марина. Остальные кровати традиционно заправлены.

До самого отбоя мы болтали с Маринкой о своих прошлых жизнях. Ни я, ни она не скрывали факт того, что дома ждут любимые люди. Она рассказывала о своём парне, который ушёл служить в одну из самых свирепых воинских частей, Десну, а она бросилась по его следам, устроившись на контрактную службу в ту же часть. Я, в свою очередь, поведал ей о моей любимой эмочке, ждущую меня в преддверии рождения ребёночка.

После отбоя я спрятался у неё в койке под одеялом, где мы и продолжили шептаться о том, о сём. Поскольку её койка находилась у окна, то караулящие в коридоре санитары и вовсе меня не заметили, также как и пустующую мою койку в первой палате.

- Маринка, ну вот поэтому я и здесь! - заключил я.

- Да! Вот это история! А тот главврач в Хмельницком, почему так обозлился на тебя?

- Сложно сказать. Наверно потому, что я для него был очередной проблемой.

- Тю, так ведь это его работа. Почему проблемой?

- Та ты его кабинет не видела! Я и садиться побоялся.

- Золотой кабинет? - ухмыльнулась она.

- Ну, типа того.

Всё чаще при общении на разные темы, мы трогали и гладили друг друга. Будто ненароком, но всё же...

Марина приподняла на мне "белуху", обнажив моё тело, и стала пальцами теребить соски.

- Ну? Что чувствуешь? - с интересом спросила она.

- Даже не знаю. Немного больно! - смутился я.

- Не возбуждает?

- Так моя ракета и так готова вылететь в открытый космос.

- Ну, это я уже почувствовала. А когда я пощипываю твои соски - тебя это не возбуждает?

- Ну, скорее нет, чем - да.

- А я так это люблю! - с неким сожалением вздохнула она.

"Вот ведь женская психология!" - подумалось в тот миг, но виду я не подал.

Молча, целуя её губы и шею, я снял с нее белуху, и ракета вырвалась на волю, взлетев на первой космической в потаённые недра космоса, где и продолжалась активная работа во благо, конечно, не всего человечества, ну уж двух человек - так точно.

За всю ночь нас так и не заметили, хотя мы вели себя достаточно шумно и необузданно. Настолько шумно, что Марине приходилось затыкать рот очередным поцелуем.

Рано утром, я не стал её будить, а лишь поцеловал заспанное и милое личико Маринки. Когда она спала, она нравилась мне больше. Всё произошедшее этой ночью прошло под эгидой: "Мала, то ти така гарна, чи ночь така темна?!"

Четвёртая палата располагалась напротив туалета, который после 22 часов открывают без последующих закрытий, а поэтому мне не составило труда сделать вид, что я возвращался именно из него, а не из палаты.

За время моего пребывания в дурке я написал более ста стихотворений, которые так полюбились ребятам. Руки мои потихоньку заживали, но не душа.

И вот 9 декабря санитар объявил мне, что в зале ожидания меня кто-то ждёт. Я так безумно обрадовался.

- Мама... Мамочка! - заплакал я и побежал в зал. В неярком свету я увидел стоящие посредине столы, а под стенками скрепленные между собой деревянные стулья.

Я был уверен, это мамочка приехала!!! Нашла меня и приехала!

Моей радости не было предела!

Глава XI: "Домой"

- Ну, привет, Лавренёв! - ухмыльнулся довольно знакомый мне человек.

- Вы? - удивился я.

- Что, не рад меня видеть?

- Никак нет, товарищ старший лейтенант. Рад вас видеть!

- Ну, то-то же! Собирайся! Тебя выписали!

- Собираться? - растерянно переспросил я.

- А ты разве не услышал? Майор Стовбурген Ярослав Владимирович, твой лечащий врач, уже выписал тебя!

- Куда выписал?

- Лавренёв, не глупи! В часть, конечно! Служить Отчизне!

- Служить... - опечалился я.

- Рядовой, да из тебя здесь вообще идиота сделали?!! А ну, марш переодеваться!

- Есть, товарищ старший лейтенант.

Убитый горем, я поспешил переодеться и распрощаться со всеми.

- Женька, я не забуду тебя! - обнял я друга.

Поцеловал Маринку на прощание, я ушёл, скрипя резиновыми берцами.

Старлей Казистый всю дорогу в часть активно разговаривал со мной о новостях в Каменце-Подольском, о последних изменениях и достижениях нашей части, и о многом другом.

- А у нас до сих пор о тебе судачат! - ухмыльнулся снова старлей.

- Это ещё почему? - скривился я.

- Жалеют, наверное. А подполковник Гриневич обещал лично надрать тебе задницу.

- И он меня тоже жалеет..., - горько произнёс я, представив свои радужные перспективы в части. Какой прессинг я почувствую там. Подполковник Гриневич меня ослепит, а в уши нальёт расплавленное олово. Я уже боюсь его даже сильнее, чем паука Аргиопа Брюнниха, что так часто встречался мне на лесных полянах.

- Что ж ты, Лавренёв, не откосил? - спросил старлей, отвлекая от моих мыслей.

- Там лечащий врач 800 долларов просил за комиссацию! - заплакал я, вспомнил о той несправедливости.

- Да хватит реветь! Там нужно было косить! Ну а теперь твоя песенка спета!

- В смысле?

- По прибытию в часть ты поступаешь в распоряжение майора Беркуты Богдана Олеговича. С ним ты едешь в город, где с тобой будет беседовать военный прокурор города Каменец-Подольский.

- Прокурор? - испугался я.

- Ну да. А что ж ты хотел? Когда молишься о дожде, готовься ходить по лужам.

- Товарищ старший лейтенант, а что теперь со мной будет?

- Скорее всего, дисбат! Причём, надолго! А после него - на службу.

- А ещё варианты есть?

- Дима, варианты есть всегда! Если прокурор попадётся толковый, то он поспособствует комиссации, но это вряд ли. Больше шансов, что ждёт тебя срок до пяти лет лишения свободы за дезертирство, как с тем, Ростовским. А-а, ты его не застал...

- Бли-ин! - расплакался я.

- Сам виноват. Что ж ты ещё и руки резал себе? Мне Ярослав Владимирович всё рассказал. Знаешь, что прокурор тебе сделает за твою нелепую попытку суицида?

- Что?

- Увидишь.

Похоже, это был конец. Юлечка оказалась права: "против системы не попрёшь!", но, как и все творческие люди, я жил надеждой, а она ещё не умерла.

Богдан Олегович оказался самым обычным требовательным тихоней в нашей части. Длинноногий майор был немного выше даже "жирафа" - младшего сержанта Булаенко, а это немногим немалым - 1.92. Не раз мне говорили, каким порядочным он был семьянином. Майор всегда носил очки с причудливой формой оправы. Мы с ним быстро нашли общий язык, хотя в части на меня смотрели уже косо. И даже Цыганок Дима теперь презрительно поглядывал на меня, явно не понимая меня, и ненавидя.