– Галине Васильевне покажу, а то наезжает, мол, равнодушный, плевать тебе на меня… Вы все-таки думаете, болезнь, да?

– Поговорить с вашей супругой надо, – уклончиво ответил Иван Петрович. – Адресок оставьте, завтра к обеду зайду. А сейчас, извините, – широко улыбнулся он, – мне пора.

Часы показывали четверть одиннацатого. Если вынос тела кошатницы в двенадцать, то нужно выдвигаться.

– Понял, понял, – вскочил Сергей Георгиевич. – До свиданья, спасибо вам.

– Не за что пока. Минутку! Вы когда сюда шли, ничего особенного не заметили? Может, долго на остановке стояли, может, пьяный прицепился, какая-нибудь неприятность вдруг появилась…

– Ничего не было, – остановился в дверях Гаврилин, – нормально доехал, правда, на вахте у вас баба не пускала, к кому, да к кому… Она у вас всегда такая вредная?

– Нет, – ответил задумчиво Шмыга, – не всегда.

Санитарка возила по рваному линолеуму реанимационной мокрой тряпкой так, словно хотела собрать и выплеснуть вместе с грязной водой всех больных, находящихся в этой палате.

– Бабуля, ты осторожнее, – не выдержал Шмыга, когда та задела стойку капельницы и бутылочка с темной жидкостью качнулась в держателе. Все же это его кровь. Когда он вошел в токсикологический центр и отрекомендовался младшим братом Надежды Сергеевны, заведующая тут же спросила его, какой группы у него кровь. Она оказалось той же, что у Бурцевой. И сейчас Иван Петрович с перевязанным локтем сидел у постели Надежды Сергеевны, терпеливо ожидая, когда санитарка отойдет и можно продолжить шептаться.

– Как вы меня нашли? – пошевелила она бледными губами.

– Павлик сказал. Его выписали, он дома. А вы как сюда попали?

– На сердце с утра такая тяжесть повисла, решила выпить успокоительное, и таблетки перепутала, старая корова. Ничего страшного, говорят, завтра к вечеру выпишут в отделение.

Шмыга помялся:

– Я прошу вас, Надежда Сергеевна, отрекомендовать меня Павлику как вашего …. скажем, младшего брата. Как человеку совсем постороннему мне будет трудно завершить следствие по вашему делу, а вот как ближайшему родственнику…. Тут я могу в некоторые вопросы вмешаться прямо, лично… разумеется, с полного вашего одобрения.

– У меня есть младший брат. Он живет в Москве. Скоро должен приехать по делам.

– Ну, а я буду двоюродным братом. Например, из Хабаровска. Далеко, поэтому не вспоминали. Сам объявился.

– Хорошо, – улыбнулась она. Розовый цвет стал приливать к ее лицу. – Вы мне и так теперь, как брат, – показала глазами на капельницу.

– Значит, мы даже не солжем, – улыбнулся Шмыга.

Он хотел еще поговорить о том, что сумму аванса придется увеличить, но с прискорбием осознал, что сейчас не время и не место. Подвергаться побоям малолетних хулиганов можно, но не за пятьсот рублей!

Приподнялся, и в ту же секунду Бурцева поманила к себе пальцем.

– Пожалуйста, сделайте так, чтобы третьего несчастья не было. Мне страшно за него.

– Я думаю, что он в последний раз попадает в неприятность, – бодро сказал Иван Петрович. – В молодости все еще можно исправить. Заживут до свадьбы его раны.

– Не хочу, чтобы Павлуша на ней женился, – напряглась Бурцева, и темные круги резче проступили под ее глазами. Шмыга тут же пожалел о своих последних словах. – Вы думаете, я ревную. Нет, это другое… Порченная она, сглаз на ней. Когда Павлуша ее первый раз в дом привел, у меня молоко с плиты убежало…

Она запнулась, понимая, что сбежавшее молоко не самый сильный аргумент против будущей невестки. И поэтому только добавила:

– Пожалуйста, проверьте, здесь что-то не так, чует мое сердце.

– Успокойтесь, выздоравливайте. Разберемся.

Когда детектив отдал белый халат и вышел на залитое солнцем широкое крыльцо, жалости к несчастной женщине в нем было много меньше, чем минуту назад. В том, что она сама себя довела до койки в реанимационной палате, он уже не сомневался, хотя с полной уверенностью не мог пока это утверждать. И раньше возникала мысль, что в бедах сына виновна мать. Но рабочей версией эта догадка стала после вчерашнего опроса соседей погибшей кошатницы.

Ничего любопытного не снилось безграмотной тетке с Зеленской. Соседка рассказала сон, под впечатлением которого Анна Михайловна ходила два дня. Являлась ей во сне некая Полина, горячо любимая тетка, умершая много лет назад. Приходила и гладила по головке. Ничего любопытного и в прошлом. Свадьба, рождение сына, развод. Много лет надрывалась на стройке, заработала трехкомнатную квартиру, которую тут же разменяла на две однокомнатных – одну в «щитках» для себя, вторую в новом микрорайоне для сына. Тот спился, попал в тюрьму, умер. Из рода Воротынцевых остался один брат покойной, Андрей Михайлович. Крепкий мужик, но бездетен. Живет в Таганроге с женщиной моложе его, которой обещал отписать свой дом.

Отчет вышел на треть странички.

Предположение о том, что Воротынцева в этом деле проходит случайным свидетелем, превратилось в доказанный факт, и обстоятельства дела сейчас недвусмысленно указывали на треугольник Бурцева-Бурцев-Алина. Тем самым круг подозреваемых сузился, и, опросив Алину и неудачника Бурцева, можно смело писать заключение!

– К реке на двух машинах подъехали. Палатки поставили. Я пошел раков ловить, пока пацаны костер разводили, шашлыки делали… Ничего не поймал, сижу на берегу, курю. Тут она подходит. Увидишь – обалдеешь. Я тебя обязательно с ней познакомлю. Куколка. Я часто ей говорю – одену в самое красивое платье и под стекло, чтобы ни одна пылинка на тебя не упала!

– Сидишь ты, куришь, – напомнил Шмыга, поддевая мельхиоровой вилкой дольку маринованного чеснока.

– Луна такая огромная над водой висит, едва воды не касается. И в ее свете Алина кажется такой неземной, такой… – тут Паша задохнулся от восторга. – Как будто тронь ее пальцем – заколеблется и растает.

– Не растает, – возразил Шмыга, принимаясь за ветчину, пересыпанную мелко рубленым укропом.

– Она подошла, оперлась на мое плечо, будто мы с ней давно знакомы, и говорит, как здесь холодно. Я, не будь дураком, руки раскинул и говорю – зато на моей груди всегда жарко. Круто я?

«Идиот», – подумал Шмыга, но вслух сказал:

– Мужчина! – и разлил по маленьким хрустальным стопкам водку. – Ну, за встречу!

– Да, за встречу, – сморщился Паша, выплескивая себе в горло холодную обжигающую жидкость. Взялся за хлеб, но не откусил, а только помял его сильными пальцами здоровой руки. – Она улыбнулась, погладила меня по голове, точно маленького ребенка, и говорит, какой ты скорый…

– А ты что?

– Я говорю – у нас с тобой всего лишь десять часов. Это я по ходу придумал. Мол, примета есть такая, если в течение первых десяти часов знакомства парень с девушкой не поцелуются, тот каждый из них теряет год своей жизни.

– А она что?

– Ниче. Засмеялась, взяла меня за руку и повела к палаткам.

– Дальше, – попросил Иван Петрович, вгрызаясь в сочный кроваво-красный бок копченого ребрышка.

– Дальше я пропускаю. В общем, подружились мы с ней.

– Ты был мужчиной?

– Да, – протянул, не поняв, Паша. – Держишь ее в руках…

– Тогда еще по пятьдесят. За тебя! – Оттирая губы бумажной салфеткой с розами, сказал Иван Петрович, и опять сдвинул две стопки вместе, подставляя под горлышко пузатого графинчика.

– Держишь ее в руках… мм-м… Сам себе завидуешь. Она такая легкая. Она…

Паша запнулся. Слезы блестели в его глазах. Однако он не плакал, а смеялся.

– А дальше был такой прикол. Утром полез в воду, думал, освежусь, чтобы с похмелья перед ней опухшим лицом не маячить. Недалеко от берега в яму попал. Она вышла из палатки, меня не видит. Стоит, руками себя обхватила. Я барахтаюсь, силы кончаются, а позвать не могу. Стыдно. Еще увидит, какой из меня пловец. И тут, веришь или нет, когда руки совсем онемели, вдруг с низа живота такая теплая волна пошла, что сразу боль из тела исчезла, видеть я стал отчетливо, одновременно близко и очень далеко – и листья деревьев, крохотные дрожащие от холода, и машины на дальнем мосту, так крупно, будто они в нескольких метрах… Алина посмотрела на меня, развернулась и стала взбираться наверх. Помню, кричу: «Оглянись, пожалуйста, оглянись!». Но она меня не слышит, уходит, уходит…